Пока же в столице праздник и что ни вечер салют и петарды. Идет второй месяц, как двор и город гуляют, а конца все не видно, поскольку гулять, как и воевать, в империи любят месяцами.

В день открытия мечети, куда первым, вопреки традиции, вошел не заказчик, а исполнитель, ближе к вечеру были зажжены тысячи свечей. Свет их был настолько интенсивен, что даже ночью позволял прочитать под куполом надпись, гласившую: «Аллах – свет небес и земли. Его свет – точно ниша; в ней светильник; светильник в стекле; стекло – точно жемчужная звезда. Зажигается он от древа благословенного – маслины, ни восточной, ни западной. Масло ее готово воспламениться, хотя бы его и не коснулся огонь.

Свет на свете! Ведет Аллах к своему свету, кого пожелает!»

Третий день как я вернулся в Стамбул.

Вино беру в лавке напротив американского консульства, там же покупаю хлеб и абрикосы.

Воду, чтобы пить ночью.

Каждый вечер, когда темнеет, сажусь в кресло и раскладываю на кровати фрукты. Наливаю белое вино в стакан из-под зубных щеток и пью залпом, пока не нагрелось.

Я включаю телевизор, но кроме экстренных выпусков новостей третий день ничего не передают.

В сотый раз пересматриваю кадры.

Дом – стены в мелких пулевых оспинах – обугленные комнаты (в проемах сочные пальмы) – изуродованные лица трупов, крупный план.

«Экспертиза показала, – тараторит диктор, – что убитые приходятся старшими сыновьями диктатору». И на экране снова появляется рассеченное осколком лицо с полуоткрытым глазом.

Я выключаю телевизор и отдергиваю штору. Окна выходят в стену, где коробки старых кондиционеров, и мне видно, как в черных ящиках медленно вращаются лопасти.

Чем дольше я смотрю на лопасти, тем отчетливей мне кажется, что в темноте мелькают кадры.

На пути в Манису, греческая Магнезия, проехали Анкару: безликий город, вертолеты ползают по небу как мухи по хлебной корке. На вокзал Манисы вкатились, когда стемнело. Таксист с трудом нашел учительскую гостиницу: улицы пустые, спросить не у кого. На вахте я получил ключ и конверт: Курбан из Анкары отправился в Стамбул, встреча отменяется, совет по культуре приносит свои извинения.

Скомкал, выбросил. Обливаясь потом, сел на койку в номере чужого города на краю Малой Азии.

Что теперь делать?

И зачем он вообще нужен, этот Курбан? «Что ты хочешь узнать сверх того, что написано в его книгах? И что видишь глазами? Каких откровений про Синана услышать? Каких тайн причаститься?»

По улице медленно проехала машина. В салоне играла бодрая восточная эстрада.

«Все, что видишь, означает то, что видишь. И никаких секретов».

Но каким образом они завышали наши ожидания вдвое, вчетверо? В десять раз?

Я решил возвращаться в Стамбул на пароме. Он регулярно ходил из города Измир и я заказал билеты у консьержа.

Вторая попытка взять Стамбул с воды.

В номере залез под холодную воду. Посреди ночи встал в туалет, но искал его в Кайсери и оказался в гостиничном коридоре.

Остаток ночи лежал без сна, глядя, как луна поднимается по черному склону.

Я ждал увидеть в Манисе роскошь царских резиденций, но от былых времен ничего не осталось. На горе торчали обломки крепостных стен, но кроме коров сюда никто не поднимался.

Синан заехал сюда на обратном пути из Мекки в 1583 году. Свободных площадок в Стамбуле к тому времени не осталось, и султан Мурад заказал мечеть в Манисе.

Синан начертил план на месте и, оставив чертеж помощнику, отправился в столицу. Там он вскоре умер, а мечеть достраивал никому неизвестный Мехмед Ага, который спустя десять лет станет архитектором империи и закроет золотой век лубочной Голубой мечетью.

Мурад провел в Манисе юность, взойдя на трон двадцати девяти лет от роду. Голубоглазый и рыжебородый, он страдал меланхолией, которая досталась ему по материнской линии, которая (линия) терялась в Италии.

Он окружал себя шутами и карликами, музыкантами и эквилибристами, астрологами. Любил устраивать карнавалы и маскарады по итальянскому образцу, вовлекая в торжество все население города, которое долго потом вспоминало иллюминированные торжества в честь обрезания наследника – или свадьбы.

Но после маскарадов печаль возвращалась, и никакие лекари и танцовщицы не могли спасти султана от ее приступов.

В исламском искусстве запрещается изображать человека, поэтому лучшие мечети Синана это портреты, запечатлевшие свойства заказчиков. Мечеть Мурада наглядна и в то же время замкнута. Высокий барабан делает купол незаметным. Широкая галерея лежит на тонких колоннах. На стройках в провинции использовали гранит с греческих развалин, с которыми в Манисе оказалось на тот момент туго. Отсюда и утонченность.