Мамин голос зазвучал сразу, как только я переступила порог дома. Раздавался он не из кухни, как обычно, а из гостиной, где громко работал телевизор.

– Где тебя носит, скажи на милость? Я уже замучилась обед разогревать каждые тридцать минут!

Вот ещё незадача – обед… Есть абсолютно не хотелось, тем более, что меня ждали. Вадим – во дворе, Виталик – на рынке, и мне вовсе не хотелось тянуть время, безо всякого аппетита глотая горячий суп. Объяснять это маме, правда, не имело смысла, и я сходу попыталась придумать нечто более или менее правдоподобное.

– Я не хочу обедать, мам, у нас сейчас собрание в классе, генеральная уборка, я тебя предупредить пришла, чтобы ты не волновалась.

Пауза длилась ровно пять секунд.

– Какая ещё генеральная уборка? – Переспросила, наконец, мама озадаченно.

– Какая-какая… В классе. У нас ещё окна на зиму не заклеены, во все щели дует. Кто за нас это сделает? – Такое количество белиберды, как это ни странно, произвело на маму впечатление. Она поверила. Только заворчала недовольно.

– Нашли время окна клеить – уже снег лежит. Когда ты придёшь?

– Скоро!

В последнее время я слишком часто стала врать. Знала бы мама, что я сегодня и курить пыталась научиться.

Швырнув пакет с учебниками в комнату на диван, я почти бегом вылетела из квартиры. Свобода! Чудесная, сладкая свобода! Мне хотелось смеяться от счастья. Впереди был день, полный впечатлений, и я стремилась к нему навстречу без оглядки назад. Всё было интересно, обо всём хотелось знать – я заваливала Вадима шквалом вопросов, и он охотно удовлетворял моё любопытство.

– Слушай, а гуляет Ника тоже только с тобой?

– Нет, слава тебе господи. Когда приспичит, она уже особо не разбирается, кто её на улицу выпустит. Но днём у нас, как правило, никого дома не бывает.

– У вас такая семья большая. Дружно живёте?

– А то как же! С Варькой иногда только собачимся, с Никиткой бывает. Но это естественно, по-моему. Братья и сёстры во все времена чего-то поделить не могут.

– Не знаю-не знаю. Я в семье одна-одинёшенька. Брат есть, правда, двоюродный, во Владимире живёт. Представляешь, женился неудачно в прошлом году. Тётя моя, мамина сестра, с невесткой кухню делить отказалась, пришлось им квартиру трёхкомнатную разменивать.

– Фигня какая. Послала бы тётя твоя их подальше, пусть частную снимают.

– Дорого частную снимать.

– Кого это мучает? Где твой брат работает?

– В автосервисе.

– И что, мало получает? Ни за что не поверю.

– Да нет, получает нормально. Но у них ребёнок скоро будет, на него тоже много денег нужно.

– Ребёнок? Чего-то быстро они сообразили.

– Получилось так.

– Да ну! Что значит – получилось? У меня, например, не получается, если я не хочу.

Мне стало смешно: вот же как выходит – в свои двадцать четыре года мой двоюродный брат Серёжка, оказывается, не набрался и половины того опыта по части половой жизни, которым обладал пятнадцатилетний Вадим Канаренко. Совсем не удивительно: Серёжка, насколько мне помнится, до женитьбы с девчонками и не гулял вовсе, оттого-то и влип сходу как муха в паутину. А Вадик Канаренко хоть и молодой, да ранний, зато его на мякине не проведёшь (в смысле – ребёнком не захомутаешь!) И, тем не менее, мне о многом захотелось узнать подробней.

– Ну а, допустим, получилось? – Предположила я, поразмыслив. – Представь себе. Что бы тогда делал?

– Я? – Переспросил Канарейка и впервые за всё время нашего разговора задумался. Правда, ненадолго – только на миг. – Не понимаю…Я-то чего должен делать?

Что ж, так я и предполагала. Опять стало неприятно, но я попыталась этого не показать.

– Значит, ничего бы не сделал?

– Нет, ну а что я, жениться сразу должен? – Вадим был совершенно искренне возмущён. – Ты посмотри на меня. Какой я муж? Да я вообще жениться никогда не собираюсь.

– Серьёзно? – Изумилась я.

– Абсолютно. – Вадим действительно посмотрел на меня безо всякой иронии. – Мне и так неплохо живётся.

– По-моему, тебе сейчас просто рано об этом говорить.

– Господи, да какая разница – рано или поздно? Думаешь, через десять лет я стану другим?

Я в свою очередь взглянула на Канарейку, напрягая воображение, попыталась представить его в возрасте двадцати пяти лет. Нет, он, и правда, вряд ли изменится. Его внешность станет ещё более совершенна с годами, а характер – более круче. Он и сейчас превосходно знает себе цену – красивый, холёный мальчик, обожаемый всеми баловень судьбы. Он самоуверен и полон амбиций. Он слишком высоко ценит свою свободу и никогда в жизни от неё не откажется.