Ты не представляешь, как я обрадовался, когда мы учили Идо завязывать шнурки и оказалось, что каждый из нас делает это по-своему!

Кстати, спасибо за предложение относительно с Шаем, но с этим покончено. Это верно, что мы с ним повзрослели с тех пор, но, хоть это тебя и рассердит, мы с ним оба понимаем, что этот разрыв, насильственный и ненужный, — ещё и причитающееся нам наказание, и он — своего рода продолжение нашей дружбы. Никто не поймёт меня в этом лучше, чем Шай.

Вернёмся в кухню?

Теперь, когда мы вынули из холодильника треснутый горшок и поставили маленький «Сирино», там появилось свободное место. Майя извлекает из морозилки пластмассовую коробку с наклейкой «Бурекас с картошкой» и датой заморозки и ставит её на среднюю полку холодильника. Полка почти пуста — она шатается (это я её «отремонтировал»!), поэтому на неё нельзя ставить слишком тяжёлые предметы, — так Майя когда-нибудь будет объяснять это своему второму мужу, борцу, кузнецу, талантливому мастеру по ремонту холодильников. А пока мы оба стоим, отдыхая от этой утомительной суеты, и нас переполняет спокойное и жгучее удовольствие… Мне трудно описать словами, какое оно жгучее и глубокое, — до самых глубинных нервных окончаний — моих и Майиных. Они словно скручиваются от внутреннего тепла, струящегося в нас обоих, и напоминают жала скорпионов во время брачного танца или охоты, а мы оба раздуваемся от дурацкой гордости за это наше скромное «искусство», которое мы день за днём оттачиваем до полного совершенства и чистоты нашего единства. Вот такие дела, Мирьям!.. Сейчас мне вдруг стало ясно, что мои отношения с моей Майей настолько устойчивы и чётко определены, что в них почти невозможно привнести новый слишком большой элемент (такой, например, как я…).

Я прав? Два человека, в радости и в беде. Они любят друг друга и живут в плотно закупоренной семейной банке. Каждый мой глубокий вдох что-то отнимает у неё, — невольно возникают мелочные расчёты с самым любимым человеком. В конечном итоге всё превращается в счёта, в баланс. Поверь (хоть тебе и не хочется) — не только, кто сколько зарабатывает, и кто больше работает дома и на работе, и кто более активен в постели. Даже гены, внесённые тобой в семейную кассу, как-то подсчитываются. Даже то, на кого ребёнок больше похож, и кто из вас быстрее стареет, и кто за ним не торопится.

Более того — кто первым прерывает поцелуй!

Так обними меня сейчас (сейчас же!), положи мне голову на плечо. Есть одно место, кроме тайных родинок, которое я мечтаю поцеловать: впадинка на плече у шеи. Хочу губами ощутить твоё тепло, твою мягкую как бархат кожу и пульсирующую под ней артерию — это тихое непрерывное биение струящейся в тебе жизни. Приди в мои объятия, и не говори ничего, но согласись про себя, что так тоже можно рисовать семейную жизнь: двое, которые смотрят друг на друга, один против другого в очень продолжительной и ужасно медленной церемонии — церемонии смертной казни самого любимого человека…

Меня зовут ужинать. Яичница готова…

Кстати, меня потрясло то, что ты написала — что у тебя нет никого, кроме Амоса, с кем бы ты хотела поделиться сейчас своими чувствами, возникшими благодаря переписке со мной(!).

Извини: не верю! Звучит красиво. Но это невозможно.

Не просто «красиво» — в твоих устах это звучит чудесно, округло, щедро и возбуждает ревность: «…я не сомневаюсь в том, что Амос правильно поймёт то, что не перестаёт меня волновать — незнакомый человек увидел во мне нечто, настолько тронувшее его сердце, что безоглядно доверился мне…»

И дело не в том, что я не способен это вообразить. Как хорошо было бы жить в таком правильном мире, где я мог бы сказать Майе: «Подожди минутку, я только допишу письмо Мирьям», — а она бы спросила: «Мирьям?.. Что за Мирьям?» И я спокойно дописал бы письмо, вернулся бы в дом, сел за стол, положил себе кусок яичницы и сказал бы, что Мирьям — это женщина, с которой я переписываюсь уже почти полгода, и которая делает меня счастливым. И Майя улыбнулась бы, радуясь тому, что я наконец-то выгляжу счастливым (разрушая тем самым многолетнюю репутацию), и, перемешивая большой ложкой салат, попросила бы рассказать ей ещё об этом счастье, — какое оно, и чем отличается от того счастья, которое даёт мне она? Я подумал бы немного и сказал бы ей, что, когда я тебе пишу, я чувствую, как что-то во мне оживает. «Возвращается к жизни — понимаешь, Майя? Даже тогда, когда я пишу ей такое, что вызывает во мне отвращение к себе самому, — я через неё проживаю то, что только ей удалось во мне оживить, и, если бы не она, просто умерло бы. Ты же не хочешь, чтобы что-то во мне умерло, верно, Майя?», — так я сказал бы ей, нарезая тонкими ломтиками сыр и помидор и складывая из них «бутерброд», а Майя попросила бы рассказать ей ещё, и я бы рассказал, например, что ты собираешь чайники со всего мира, но все они хранятся упакованными в кладовке. И Майя подумала бы, нет ли у нас какого-нибудь особенного чайника, чтобы тебе подарить. А я продолжал бы рассказывать, и Майя, смотрела бы на меня, как раньше — наивными глазами, излучающими любовь, она положила бы щеку на ладонь, как девочка, слушающая сказку, а я рассказывал бы ей дальше…

Яир

(Но тогда и она рассказала бы мне что-нибудь новое о себе, чего я раньше не знал…)

20 сентября

Привет, Мирьям!

Твой подарок…

Даже не знаю, с чего начать… Так много чувств теснятся, борясь за право быть первым… Однажды, в детстве, я поклялся прочитать все книги в школьной библиотеке, которые никто не читает. И я, действительно, целый год читал только те книги, формуляры которых были пусты (так я обнаружил несколько «зарытых сокровищ»). А ещё я хотел научиться управлять своими снами, чтобы по заказу других людей встречаться с их умершими близкими. Я хотел выдрессировать собаку, приучив её каждый вечер сопровождать какого-нибудь одинокого человека, которому хочется погулять, а повода для этого нет, — ты не можешь себе представить, насколько подобная чепуха до сих пор занимает меня…

Я рассказываю тебе о ней в благодарность за то, что ты для меня придумала, — как ты была добра ко мне в тот вечер, когда вы с матерью шли по улице в одну из редких минут согласия между вами… Это тут же напомнило мне забытое стремление к доброте и щедрости; мне захотелось сыпать золотыми монетами из окошка кареты, — но только, пусть эти монеты будут сделаны из меня самого, из моей плоти и крови без подмены, правильно? Чтобы ощущать, как щедро изливается моя душа, как я отдаю, дарю себя, побеждая принцип отчуждённости и душевной скупости, — всё то, чему мы дали имя «Кремль». Я вдруг постиг, насколько наши отношения побуждают меня быть добрым, отдавать тебе только хорошее, и даже, если временами я роняю себя в твоих глазах, помни, что это вызвано тем странным, обжигающим горло желанием быть добрым к тебе, или просто добрым, чтобы очистить каналы от накопившихся в них ила и грязи… Иди же ко мне…