Чтобы подбодрить себя и отвлечься от этих пораженческих мыслей, Ева занялась составлением досье к одной из своих заметок. Три недели тому назад в разговоре с нью-йоркским корреспондентом ТАСС (ее знание русского языка неожиданно очень пригодилось) она проговорилась, притворясь слегка выпившей, что в Королевских ВМС уже якобы приблизятся к завершению испытания глубинных бомб нового типа — мощность взрыва их прямо пропорционально зависит от глубины (чем глубже бомба взрывалась, тем мощнее был взрыв). От этих бомб подводным лодкам было просто не спрятаться. Корреспондент ТАСС отнесся к сообщению весьма скептически. Двумя днями позже Ангус — посредством служб Агентства зарубежных новостей — тайком подбросил этот материал в «Нью-Йорк пост». Корреспондент ТАСС позвонил, чтобы извиниться, и сказал, что он телеграфом отправил статью в Москву. Стоило материалу появиться в русских газетах, как британские газеты и телеграфные агентства подхватили его и отправили телеграфом назад в США. Круг замкнулся: на Евином столе были разложены вырезки из «Дейли ньюс», «Геральд трибюн» и «Бостон глоуб». «Новая, более мощная бомба для борьбы с подводными лодками». Теперь этот материал прочтут немцы, поскольку это уже американская статья. Может быть, экипажи подводных лодок получат инструкции быть более осторожными на подходе к конвоям. Может быть, это ослабит моральный дух немецких подводников. Может быть, американцы чуть сильнее ощутят узы родства с отважными британцами. Может быть, может быть… Но если верить Ангусу, то все это было пустой тратой времени.

Несколькими днями позже Моррис Деверо зашел в кабинет Евы в «Трансокеанской прессе» и протянул ей вырезку статьи из газеты «Вашингтон пост». Статья называлась «Русский профессор покончил с собой в вашингтонском отеле». Ева быстро пробежала ее глазами: русского звали Александр Некич. Он эмигрировал в США в 1938 году с женой и двумя дочерьми и работал адъюнкт-профессором на кафедре международных отношений в Университете Джона Хопкинса. Полиция была озадачена тем фактом, что он выбрал для самоубийства самый захудалый отель.

— Мне это ни о чем не говорит, — сказала Ева.

— Ты когда-нибудь слышала о Некиче?

— Нет.

— Твои друзья из ТАСС когда-нибудь упоминали о нем?

— Нет. Но я могу спросить их.

В тоне Морриса было что-то необычное. Вместо мягкой обходительности появилась непривычная жесткость.

— А это важно? — спросила Ева.

Моррис сел и немного расслабился. Он объяснил, что Некич был высокопоставленным офицером НКВД. Он сбежал в США после сталинской чистки 1937 года.

— Они сделали его профессором чисто формально — Некич никогда не преподавал. Несомненно, он — кладезь информации — был кладезью информации — что касается советских шпионов здесь, в Соединенных Штатах… — Моррис сделал паузу. — И в Британии тоже. Вот почему мы проявляли к нему большой интерес.

— Мне казалось, что мы все теперь сражаемся на одной стороне, — сказала Ева, понимая, насколько наивно прозвучали ее слова.

— Ну, так оно и есть. Но посмотри на нас — что мы здесь делаем?

— Черного кобеля не отмоешь до бела.

— Абсолютно точно. Тебе всегда будет интересно, что затевают твои друзья.

И тут ей пришла в голову мысль.

— А почему тебя беспокоит этот погибший русский? Это ведь не твой материал, не так ли?

Моррис забрал вырезку.

— Я планировал встретиться с ним на следующей неделе. Некич собирался рассказать нам о том, что происходит в Англии. Американцы получили от него все, что хотели — очевидно, что у него были интересные новости и для нас.

— Слишком поздно?

— Да… очень неудобно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я бы сказал, что все выглядит очень подозрительно: как будто кто-то не хотел, чтобы Некич разговаривал с нами.

— И поэтому он покончил с собой. Очень вовремя.

Моррис слегка ухмыльнулся.

— Они чертовски ловкие, эти русские. Некич выстрелил себе в голову в запертом номере гостиницы, пистолет — в руке, ключ — в замке, окна закрыты. Но когда все выглядит по правилам, по высшему разряду, натуральным самоубийством, то обычно оно таковым не является.

«Интересно — подумала Ева, — почему он мне все это рассказывает?»

— Они выслеживали его с тридцать восьмого года, — продолжил Моррис. — И наконец достали. Жалко, что не смогли подождать еще недельку… — Он скорчил насмешливо-грустную гримасу. — А я так мечтал о встрече с господином Некичем.

Ева промолчала. Все это было для нее внове. Ей стало интересно: бывал ли Ромер на подобных встречах. Насколько ей было известно, они с Моррисом должны были заниматься только «Трансокеанской прессой».

«Хотя, — подумала она, — откуда мне знать?»

— Люди из ТАСС не упоминали о каких-нибудь новых лицах в городе?

— При мне — нет.

— Окажи мне услугу, Ив, позвони своим русским друзьям, послушай, что они говорят о смерти Некича.

— Хорошо. Но они всего лишь журналисты.

— Никто в наше время не может быть «всего лишь».

— Правило Ромера?

Он прищелкнул пальцами и встал.

— Твоя заметка «Учения немецкого военного флота у берегов Аргентины» пошла хорошо. Она вызвала большое недовольство в Южной Америке, протесты посыпались отовсюду.

— Вот и замечательно, — сказала она уныло. — Курочка по зернышку клюет.

— Не грусти, Ив. Кстати, «наш великий и всемогущий» хочет видеть тебя. В закусочной «Эльдорадо» через пятнадцать минут.

Ева прождала Ромера в закусочной целый час. Эти встречи по служебной надобности казались ей очень странными. Так хотелось поцеловать его, коснуться его лица, подержаться с ним за руки, но вместо этого они обязаны были соблюдать правила приличия.

— Извини, что опоздал, — сказал Ромер, садясь напротив. — Ты знаешь, такого еще не было в Нью-Йорке, но мне кажется, за мной был «хвост». Может быть, даже два. Мне пришлось пойти в парк, чтобы убедиться в том, что я оторвался от них.