– Вон тот, видете, в фуфайке? Начал работать прошлым летом. Уже сделал себе «ноль-третью», а сейчас собирает на дом с мезолином.

– С мезонином.

– Неважно! Стоят они одинаково. Пришел сюда — без понятия. Поллитровки от фугаски отличить не мог. А тогда цены разные были. Но потом очухался, раскусил это дело, захотел собственную фирму открыть. Старичков двух сагитировал. Вон, видите, с детскими колясочками. Ножками в войлочных ботинках притоптывают? Да… Так вот, начали работать на перехвате. Их первые три вагона были, а они и остальные прихватывали. Он пообещал этим старым дуракам по семнадцать за горло, а они согласились. Напел, что он инженер, поставит дело так, что тем не будет нужна никакая пенсия.

– Ну и что?

– Что-что! Таких умных здесь видели. И инженеров, и врачей, и кого хочешь. Им перекрыли кислород в семь секунд. Не принимали тару. Нигде. Так они завалили пушниной все имеющиеся площади. Квартиру тоже. Ни встать, ни лечь. Он думал, что здесь ему как на стройке. Никто не знает, что привезли, что увезли. Нет, здесь фирма четкая. Теперь они не здороваются. Нет, лучше иметь дело с копчеными. Они за стакан вина в нужный момент будут служить, как серый волк.

Илик закончил рассказ и затянулся «Беломором». Какие-то неведомые нам мысли бороздили его мозговые извилины.

— Эх, что-то на душе Паганини… Пора партию Берлиоза исполнить, — сказал он, и Кырла, расшифровав эту фразу, достал из нашего вещмешка пирожки с капустой производства Гешкина Мама and Папа раскатывал тесто.

А это еще кто?!!

На нас двигалась тень с рядом ослепительно белых зубов.

– А, так ведь это Джон Соломон из медицинского! — сказал Илик — Бухарь страшный. Приходит сюда подрабатывать. Ему дают такую возможность как иностранному подданному. Попробовал бы кто-нибудь сюда сунуться — мало бы не показалось, так бы отделали, а тут может быть международный кантфликт.

– От слова кант?

– Может быть. Джону всегда дают «СВ», как знающему много языков.

Джон приблизился к нам и протянул руку Илюше. Он был поразительно не похож на представителей своей расы. Скорее, он походил на обыкновенного копченого, с какой-нибудь Красной горки или Нахаловки, которые с утра изнемогают у пивных ларьков. Только он был очень прокопчен, до черноты. Только их солнце и наша водка смогли создать такой гибрид.

– Hello, Afro! — вдруг рявкнул возле меня Кырла.

– Ааа, Кыр-лаа, — протянул Джон Соломон, — и ты по бутылкам? — говорил он абсолютно чисто, только растягивал гласные.

– Да вот, на аппаратуру собираем, — Кырла, конечно, не мог не знать своего однокашника.

— Да? Правдааа? — протянул Джон. — На медисии- инскую?

– На медисиииинскую, — скопировал его Кырла.

Он оживился, его неподвижные голубые глаза загорелись пропан-бутановым пламенем. — А ты на какую?

— А что я? Я — бедный студент. У меня дома опять война, деньги не присылают, — он махнул рукой. — Ну ладно, пойду к своему вагону, чтобы не прозевать, — и Джон Соломон двинулся неверной походкой, но сохраняя природную осанку кинозвезды. Только туфли у него были не киношные, а старые и на несколько размеров больше. Поэтому задники шлепали по его розовым пяткам.

– Хорош Джон Соломон, — сказал Кырла с каким- то грустным смешком, — останется в аспирантуре — точно лечить придется.

Кырла собирался стать психиатром. И потом стал им. Однако лечить Джона Соломона Кырле не пришлось. После окончания института Джон уехал к себе домой и был убит там какой-то шальной пулей, влетевшей в окно госпиталя, где он работал.

Джон Соломон упал прямо на стол, за которым оперировал.

Кырла рассказал нам об этом много времени спустя, а пока мы сидели, смотрели, как Джон растворяется в ночи, и слушали, как шлепают туфли нашей кож- галантерейной фабрики по его иностранным пяткам.

Опять наступала осень. Прозрачные гусеницы дождя сползали по стеклам нашей волшебной пещеры. В ней мы с каждым днем становились все богаче и богаче. Сим-Сим открылся, и мы только успевали навьючивать мулов для того, чтобы унести побольше сокровищ перед тем, как каменные створки захлопнутся перед нашим носом. На стене висела табличка с заветной суммой, и по вечерам мы отнимали от нее ежедневную выручку. До того дня, когда результат этого вычитания будет равен нулю, оставалось совсем немного. Никто из нас не думал тогда, сколько он сегодня заработал, думали — сколько осталось. Истекал срок действия нашего контракта. Мы внесли последний взнос комиссионных, выдернули штепсель нашего магнитофона и погасили свет.

Так было.

– А может быть, ну ее, эту музыку?! И давайте продолжать! А? Ведь только прикиньте, сколько мы здесь имели, — предложил какой-то голос, когда мы запирали двери, — а, ребята? — Голос был знакомый, вкрадчивый, просачивающийся в самые отдаленные уголки сознания. — Ну, ребята! В современной обработке… В тональности попроще, а?

Де-енюжки, как я люблю вас, мои деенюжки… А?

Мы молчали.

Нам совсем немного не хватило, чтобы достичь цифры, которая при подставлении ее в формулу «деньги — товар», должна была принести нам ЭТО. Пришлось лезть в долги. Забираться, подниматься на горку.