— Может, он думал, что в этих книгах есть какой-то ключ к разгадке того, куда меня завели научные изыскания, — рискнула предположить Камилла. — Он был одержим этим во время нашей короткой встречи в Париже.

Я тоже был одержим этим. С тех пор как Кэм «вылечилась» от ложной амнезии, я принуждал ее возобновить работу, наверстать все потерянное время. Тем более сейчас, когда казалось, что этот Дауни хочет украсть ее идеи.

— И что? Если он найдет ген, который позволяет передавать зрительную память от одного поколения к другому, это хорошо для него, отлично для науки, замечательно для нас. Но послушай, даже если он — или я — обнаружит связь в чьей-то ДНК, это все равно не решит загадки твоего посетителя. Просто покажет, как он это сделал, как это сделала природа, как передаются воспоминания. Все годы, которые ты продолжаешь называть потерянными, на самом деле помогли мне осознать ошибку в научных изысканиях: мы продолжаем думать, что если раскроем, как всё происходит, то разрешим тайну, заставим Генри говорить. Но он продолжит молчать, мы не поймем, чего он хочет и почему. Я принесла из библиотеки дополнительные материалы про кавескаров, их язык, историю, традиции и духовные ритуалы. Мы никогда не проникнем в Генри и не увидим мир таким, каким он его видел. Было бы слишком высокомерно предполагать, что мы можем обратить вспять время и историю, разрушить нашу собственную идентичность и желания, превратиться в туземцев. Мы не сумеем полностью перевоплотиться в него, обладать им снова и снова, но способны деликатно приблизиться, вот куда мы должны направить нашу энергию. Хромосомы никуда не денутся, изучай — не хочу.

Следующие полтора месяца, пока мы погружались с головой в изучение материалов о кавескарах — столько всего было написано о племени, которое само не имело письменности и верило, что слова подхватывает ветер, а хранят их волны, камни и птицы, — я остро ощущал, что Кэм следует по крайней мере сходить в Массачусетский технологический институт и узнать, нет ли там вакансий, но она постоянно откладывала. Пока в один прекрасный день я не припер ее к стенке:

— Я думаю, ты боишься, что твое исследование утратило актуальность, сколько бы ты ни хорохорилась, что тебе плевать; я буду первым, кто признает, что подобные опасения имеют право на существование. Но, Кэм, взгляни на происходящее с моей точки зрения: с каждым днем я чувствую себя все более виноватым в том, что помешал твоей карьере. Так что, пожалуйста, просто чтобы унять мое собственное раскаяние, пожалуйста, ну прошу тебя, поговори со своими друзьями в лаборатории.

Мои терзания убедили Камиллу, и когда в середине апреля она вернулась из Массачусетского технологического института, на ее лице застыло что-то среднее между радостью и беспокойством. Хорошая новость — она могла сразу же начать сотрудничество с проектом по изучению генома. Плохая новость — кто возглавит подразделение, переметнувшись сюда из Стэнфорда?

— Дауни, — догадался я.

— Дауни, — подтвердила она.

Как только ему сообщили, что Камилла интересуется вакансиями, он тут же откликнулся, сообщив, что его команда будет рада принять ее. учитывая ее новаторскую работу в Институте Пастера. И вообще он скоро приедет, а потому выразил заинтересованность в повторном знакомстве, надеясь пригласить миссис Фостер и ее супруга на ужин, когда в следующий раз окажется в Бостоне.

Кэм ни на мгновение не потеряла хладнокровия, подыграв, принимая переданное приглашение, вот только встретятся они не сейчас, так как она вернется к работе чуть позже. Она солгала им, как солгала мне, притворившись, что не совсем хорошо себя чувствует и по предписанию врача не занимается напряженной умственной и социальной деятельностью.

— Фиц, я хотела сначала посоветоваться с тобой, — сказала Кэм. — Стоит назначить встречу и выслушать его?

— Ни за что, — ответил я. — Не хочу, чтобы ты приближалась к этому странному типу.

— Так как же нам узнать, чем он на самом деле занимается?

Ни один из нас не готов был уступить — предприимчивая Кэм против осторожного Фицроя.

К счастью, мой брат Вик приехал на пасхальные каникулы из Чикагской юридической школы и помог разрешить тупиковую ситуацию. Его однокурсница Лаура — он покраснел при упоминании ее имени, так что мы поняли, что они вместе изучают не только юриспруденцию, — была дочерью Барри Каннингема, бывшего капитана полиции, который основал частное детективное агентство. Почему бы не обратить внимание на загадочного Дауни и не исследовать его прошлое и нынешние намерения?

К началу мая мистер Каннингем, мускулистый приветливый мужчина с такими густыми бровями, что они почти затмевали озорные огоньки, плясавшие в его глазах, сидел в нашей гостиной с предварительным отчетом.

В исследованиях Дауни не было ничего тайного до тех пор, пока несколько лет назад он внезапно не переметнулся от эпидемиологии и исследований общественного здравоохранения — вместе с Институтом Пастера он сыграл важную роль в обнаружении причин возникновения СПИДа — в область визуальной памяти и ее генеалогической передачи. Это исследование получило гриф «совершенно секретно» в Пентагоне, а также в «Фарма2001» — гигантской немецко-американской компании, финансирующей работу Дауни. Каннингем сказал детективу, которому поручил это дело, отступить, хотя тот по своим каналам уже обратился к доверенному лицу в ФБР за дополнительной информацией.

Тем не менее отец Лоры смог предоставить подробности личной жизни Дауни.

Примерно в то время, когда тот сменил сферу своих интересов, в его характере произошли коренные изменения. Из веселого, любезного, отзывчивого коллеги, внимательного к другим до неприличия, он превратился в человеконенавистника, фанатично преданного работе, высокомерного и трудного в общении. А затем, внезапно, через несколько месяцев после этой примечательной трансформации, в семье ученого в Пало-Альто произошла трагедия. Однажды вечером он пришел домой и обнаружил свою жену Анну и восемнадцатилетнюю дочь Эвелин мертвыми, висевшими на двух ремнях. Двойное самоубийство усилило сдвиг в личности Дауни, сделав его еще более задумчивым и мрачным. Он с яростью окунулся в работу, единственное утешение, оставшееся для человека, который, как все считали, был самым что ни на есть достойным кандидатом на Нобелевскую премию по медицине.

— Да, да, да! — закивала Кэм. — Все из-за этого!

Мы не успели даже предположить, что она имеет в виду, как Кэм уже попросила Каннингема покопаться в родословной Дауни и его жены, отмотав как минимум пять поколений назад. Она помалкивала, пока спустя две недели отцу не пришла бандероль из детективного агентства, причем на рабочий адрес, поскольку Барри подозревал, что за нашим домом установлена слежка.

— Я так и знала! — воскликнула Кэм, закончив читать. — Неудивительно, что она убила себя.