Ответ пришел спустя пять дней.

Он был на безупречном английском.

Уважаемый мистер Фостер!

Как Вы, возможно, знаете, кавескары верят — или, по крайней мере, верили, когда их было достаточно много, чтобы верить во что-то коллективно, — что душа соткана из воздуха. Ксолас, их верховное существо, вдыхает душу в тело в момент рождения. Когда тело, всего лишь бренное творение родителей, умирает, душа возносится, легкая, как ветер, вверх, к звездам и дальше, где просторная хижина Ксоласа служит обителью мертвых. Когда душа подходит к огромной двери, у которой восседает Ксолас, ее охватывает трепет и стыд, и она клянется, пусть даже это не так: «Я не сделала ничего плохого».

Ксолас не слушает ее. Вместо этого бог кавескаров просит оглянуться назад: «Подумай о своей жизни и своих деяниях». Как только душа делает это и готова сказать правду, Ксолас распахивает массивную дверь в огромную хижину и говорит: «Теперь ты можешь войти».

Если бы мир последовал совету Ксоласа и говорил правду, было бы намного лучше, и мне не пришлось бы писать такой ответ. Это совет, дорогой мистер Фостер, который Вы предпочли проигнорировать, хотя я предполагаю, что Ваши мотивы отнюдь не злонамеренные и Вы движимы лишь трепетом и стыдом.

Я позвонил коллеге из лингвистической лаборатории Массачусетского технологического института, с которым я учился, когда получал докторскую степень в Университете Сассекса, и он сообщил мне о недавнем несчастном случае и выздоровлении Вашей жены, а также о том, что, по слухам, ее муж был затворником и не появлялся на публике много лет из-за какой-то странной болезни, которая вызвала у него агорафобию. Короче говоря, Вы не смогли бы поехать даже в центр Бостона, не говоря уже о Париже.

Мне сказали, что у Вашей жены нет родителей, да и в Ваших словах звучит опустошение, и хотя я сам не кавескар, я многому у них научился. В данном случае я готов почтить их традицию, предоставив кров Вам обоим, сиротам. Так что я очень хочу помочь Вам, сэр, но могу сделать это лишь в том случае, если Вы готовы поделиться со мной правдой. Тогда я буду рад принять Вас и Вашу жену в моем жилище и в моей жизни со всем уважением, которого Вы заслуживаете.

Жду дальнейших указаний.

Искренне Ваш,

доктор Франо Вударович

Р. S. Увы, прямых потомков человека, которого Вы называете Генри, судьба которого, как и участь похищенных вместе с ним, стала легендой среди старших членов этой этнической группы, — не осталось. Однако вполне вероятно, что его кровь — или кровь оставшихся на Огненной Земле его братьев и сестер — течет в жилах тех немногих чистокровных кавескаров, что все еще существуют, но уже вымирают.

Его письмо меня не особо удивило. Я как будто хотел, чтобы меня вывели на чистую воду; может быть, я откровенно солгал в надежде, что мне погрозят пальцем и потребуют, чтобы я, как потерянная душа в мифе кавескаров, излил правду незнакомцу. Я начал лихорадочно строчить ответ. На английском, естественно. Столько времени я скрывался от окружающих, прятался в своей комнате, заживо погребенный под лицом Генри, и теперь ощутил огромное облегчение, поскольку мог поведать свою историю без каких-либо украшательств, свободно и как есть. Закончив — семь страниц спустя, — я почувствовал себя свежим, обновленным, воодушевленным, и это ощущение усилилось, когда письмо на следующий день улетело к адресату.

Памятуя рассказ Каннингема об агенте Макаруске, который допрашивал миссис Хадсон в библиотеке, и его предположение, что за нами установлена слежка, я попросил отца — он не требовал объяснений, и я не стал ничего объяснять — отправить письмо с почтового отделения без обратного адреса. Нехорошо получится, если конфиденциальную информацию перехватят и она попадет не в те руки. Учитывая признание в собственной уязвимости, я не сомневался, что профессор Вударович четко выполнит мои указания и отправит ответ на рабочий адрес отца.

Письмо пришло не быстро, но новости, которые в нем содержались, снова вызвали душевный подъем.

Если у нас с женой получится прибыть в Пунта-Аренас, несмотря на мои проблемы с передвижением, двое старейшин-кавескаров готовы принять нас и, если угодно, провести церемонию, которая могла бы принести некоторое облегчение мертвым, и не исключено, что живым тоже. Их озадачивало только одно. Они не были owurken, шаманами, поскольку большинство древних ритуалов больше не практиковалось в полугородской среде, где молодежь утратила веру. Если я действительно одержим, они боятся, что у них не хватит знаний, чтобы изгнать демонов из моего тела, невзирая на то что отголоски церемоний, как и сам язык, переданы им предками. Если бы они участвовали в погребальном ритуале, что именно стало бы окончательным пристанищем, учитывая, что тело утрачено, возможно, навсегда, как и все пожитки умершего?