Озеро лежало в громадном черпаке, образованном высокими отвесными скалами, казалось, оно заполнило этот черпак еще во времена потопа.

Там, где края черпака, точно срезанные, полого спускались к полоске Матеуса, ее рассекала река — самая короткая река на свете.

Здесь-то мы и увидели Матеуса в первый раз.

Он стоял, словно вросший в высокие резиновые сапоги, на том месте, где когда-то было селение с церковью и жило пятьсот душ; четыре столетия штормов и бурь стерли селение с лица земли, и оно кануло в забвение. Время непробудно спало на берегу этого одинокого полуострова, окутанного тишиной.

Впрочем, не совсем так.

С отвесных скал неслись оглушительные крики бакланов и глупышей, полярных уток и клуш. Однако птичьи крики составляли лишь частицу того, что материализовалось в свисте ветра, в шорохе волн, играющих с галькой, в рокоте короткой реки и… в тишине. Это был огонь, освещающий только одну сторону того неповторимого единства, какое являло собой это место, где одно было неотделимо от другого. Слитые воедино звуки вырывались из зева этой колоссальной глотки, и мозг воспринимал их, как колдовство.

Если бы не море и ветер, не река и домишко, если бы не сам Матеус, мне бы казалось, что я перенесся в первобытную эпоху и стою пород кратером, похожим на лунные.

Когда я увидел чахлую зелень, пробившуюся на этом суровом, каменистом берегу, меня поразило, до чего же ничтожна граница между жизнью и смертью. Столь же ничтожной показалась мне разница между началом бытия и этим мгновением. Однако та же трава, что упрямо пробивалась среди гальки, помогла мне понять, как существенна все-таки эта разница. Не менее выразительным примером был и сам Матеус, смешавший свой раскатистый голос с криками птиц и обратившийся к нам на свой особый манер:

— Какой черт принес вас сюда за спиной у господа бога?

Эта реплика не предназначалась для истории. И не содержала никакого скрытого смысла. Она была скупа, как эти чахлые кустики травы. Но выражала суть дела. В этом месте существовала только бутылочная почта. А мы, не положившись на нее, на течение, на ветер и не сообщив о своем прибытии, отдались во власть моря на старой, взятой напрокат моторке. Мы — это я и Йоуна Пер, которого до глубины души поразил сей Робинзон Крузо, живущий на удаленном морском мысу. Я-то знал Матеуса раньше. Они пожали друг другу руки. У них наверняка было что порассказать друг другу: Йоуна Пер — житель гор, привыкший к бесчисленным речкам и озерам, Матеус — сын моря, такой же исхлестанный ветрами, как и окружавшие его скалы.

Мы вошли в домишко, который был срублен из сплавных бревен, старых и выбеленных морской солью, но закаленных немыслимыми штормами. Море приложило свою руку к каждой частичке этого дома, и внутри и снаружи, — к столу, к табуреткам, но прежде всего к опорным балкам. Они, без сомнения, выдержали бы любую нагрузку.

Как-то через несколько дней мы сидели и беседовали о всякой всячине, и я спросил у Матеуса, не одиноко ли ему жить здесь, где нет ничего, кроме моря и скал, и где даже побраниться не с кем.

Одиноко? Чепуха! Среди рыбы и птицы он никогда не чувствует себя одиноким. Он избороздил все моря, видел множество стран и городов и нигде не чувствовал себя более одиноким, чем там. Здесь ему составляют компанию бакланы и чайки, чистики и тюлени, здесь есть все, что нужно. Вот так-то.

Сперва я не придал особого значения тому, каких именно представителей фауны он перечислил, но потом убедился, что это были не пустые слова.

У Матеуса были две лодки, одна — в лагуне со стороны моря, другая — на озере. Мы отправились на озеро проверять сети. Там оказалось в избытке самой разной рыбы.

Вытащив улов, мы вернулись в дом и принялись готовить обед из пресноводной рыбы. Пока мы с Йоуной Пером возились с обедом, Матеус куда-то исчез, и его долго не было. Я взглянул в грязное оконце, чтобы узнать, куда он подевался, и увидел его на берегу моря у самой кромки воды. Поведение его показалось мне странным, и я обратил на это внимание Йоуны Пера. Мы соскоблили со стекла грязь, чтобы лучше видеть, и, как две рыси, уставились на Матеуса. Он стоял, склонившись над чем-то, и был, по-видимому, очень поглощен своим делом.

— Да он никак рыбу выбрасывает? — сказал Йоуна Пер.

— Ты дальнозоркий, не видишь, что там лежит у его ног? — спросил я.

Йоуна Пер переместил жевательный табак за другую щеку и медленно покачал головой:

— Это выше моего разумения.

Но что именно было выше его разумения, я узнать не успел, потому что Матеус быстро зашагал к дому. Мы поспешили покинуть свой наблюдательный пост, нам не хотелось, чтобы такой человек, как Матеус, счел нас нескромными. Он был гостеприимным хозяином, и нам стало стыдно, что мы подглядывали за ним.