Выйдя из машины, дядюшка Майгуб направился к кафе. За ним шел Сабир, впервые положивший себе в карман выручку — целых сорок пиастров. Никогда еще не было у него таких денег.

Пока дядюшка Майгуб дожидался, когда официант принесет ему два стакана чаю, Сабир ерзал на стуле, как на иголках. Слабым голосом Майгуб спросил:

— Ты что-то хочешь сказать мне, Сабир? Говори же.

— Не знаю, отец, как начать…

— Говори, не бойся… Я уж сегодня всякого наслушался…

— Дело вот какое… Ты же сам видишь, машина совсем в негодность пришла. И обивка вся рваная… И скорости никакой. Развалина, да и только. Пассажиров с каждым днем все меньше. Сейчас все ездят на автобусах.

— Что мне автобусы! Наши пассажиры остаются при нас.

— Нет, папа, не говори. «Старушка» уже не та, что раньше.

— Нет, сынок, «старушка» все та же. Это люди переменились.

— Но, папа, жизнь движется вперед. Смотри, сколько теперь новых машин. Разве может наша с ними тягаться?

— Но что же делать, Сабир? Она дает нам кусок хлеба. Лучше ездить на хромом осле, чем побираться с нищенской сумой.

— Нет, папа, если так будет продолжаться, мы умрем с голоду, и никто нам не поможет.

— Что же делать? Давай займем денег, отремонтируем машину.

— Ее невозможно отремонтировать. Она слишком старая.

— Выходит, пока молода, всем нужна, а теперь на свалку?

— Ну какой от нее толк?

— Ты, однако, так и не сказал мне, что делать?

— Давай бросим «старушку» и устроимся на работу. Махмуд ас-Самадиси, твой помощник, зарабатывает в транспортной компании сорок пиастров в день. Поступим и мы туда.

— А возьмут они меня, старика?

— Там всех берут.

— Да разве такие, как я, им нужны? Выжили нас со «старушкой» новые автобусы.

Разговор прервался. Последние слова потонули в шуме толпы, валившей по улице к базару. Майгуб задумался. Ему не верилось, что наступила все-таки пора расстаться со «старушкой» и проститься с той дорогой, по которой он ездил двадцать лет. Но совсем иными были мысли Сабира. Сердце его усиленно билось, перед ним пролегла длинная дорога, пересекающая весь город и уходящая далеко-далеко, за горизонт. Дорога длиной в целую жизнь.

Родился в 1942 году в деревне Старый Карнак в Верхнем Египте, в семье крупного землевладельца. После окончания средней школы несколько месяцев служил во флоте, затем занимал мелкие должности в различных учреждениях. В настоящее время живет исключительно литературным трудом.

Первые рассказы «Любимец солнца» и «Мельница шейха Мусы» были написаны в 1964 году и напечатаны первый — в журнале «Аль-Кятиб», второй — в журнале «Роз аль-Юсуф». В 1970 году вышел сборник «Три больших апельсиновых дерева». Готовится к печати второй сборник — «Медленные и размеренные ритмы».

Рассказы «Мельница шейха Мусы» и «Три больших апельсиновых дерева» взяты из сборника «Три больших апельсиновых дерева».

— Мама…

Мать вышла, встала подле палатки.

— Я здесь.

Словно не слыша, Азза плаксиво повторила:

— Ма-ма…

«Как жалобно она зовет меня», — подумала мать.

Она стояла совсем близко от дочери. Сделала несколько шагов, подошла почти вплотную к девочке. Задрав голые ножки, девочка лежала животом на теплом песке, погрузив в него локти и поддерживая головку ладошками. Ветер вздымал песчинки, и они застревали в ее волосах. Песчинки блестели на солнце, и волосы девочки, казалось, были сотканы из золота.

«Малышка моя… Доченька… Вырастет невестой, наденет белое платье, воздушное, легкое… Жених у нее будет». (Так думала мать.) А еще думала: «И дом у нее будет, свой».

Она взглянула вдаль, за проволоку: «И виноградник будет».

— Мама, скажи ему, чтоб он пришел… Мама, я хочу апельсин… Хочу апельсин и чтоб пришел папа Джасим, слышишь, мама?

Азза называла своего старшего брата Джасима папой. Хамад, ее отец, умер шесть лет назад. А было тогда Аззе полтора месяца и один день. Хамад умер в этой самой палатке, где живут теперь мать с дочерью. Тело его было холодным и бледным как воск. Он умер. Лежал в палатке, на циновке… уснувши навеки! Мать сказала тогда мужчинам, которые рыли могилу в песке: «Неправда, неправда это… он умер с голоду. Будь он сыт, не умер бы так скоро». И был там один европеец со значком Фонда помощи беженцам. Все видели, что ему грустно и стыдно. А она кричала:

— Разве люди не умирают с голоду? Умирают, я вам говорю.

Там, в Яффе, Хамад был сильным… сильным и неутомимым. Его называли: «Море». А еще называли: «Ночь». Он смеялся шуткам… и всегда улыбался ей, его жене… и был счастлив… там, в Яффе. Но пришли чужие, обступили со всех сторон. И сейчас там чужие. А он добрался сюда и умер. Умер на чужой земле. Нос, да брови, да глаза с легкой косинкой — вот все, что осталось от Хамада в чертах Джасима, их сына.

Малышка подбросила в теплый воздух пригоршню теплого песку и крикнула: