– Правда? – спросила я, не сомневаясь, что он шутит.

– Правда, – серьезно ответил он.

Что он несет? Я уже видела врачей, которые просили интернов выйти из кабинета, чтобы они могли спокойно поговорить с подругой или любовницей или даже чтобы спокойно поглазеть на смазливую пациентку но я никогда не слышала, чтобы врач выставлял интерна за дверь только потому что так хочет пациентка! Как он собирается меня чему-то научить, если будет то и дело выгонять меня потому что та или иная девица не хочет показывать мне свои ягодицы?

Он смотрел на меня поверх круглых очков.

– Вы хотите что-то сказать?

– Нет, мсье.

Он широко улыбнулся, но значения этой улыбки я не поняла. Он указал на мое имя на кармане халата:

– Этвуд… это английская фамилия?

– Англо-канадская. Мой отец родился в Торонто. (И вернулся туда. Пусть там и остается.)Но я там ни разу не была. (И даже если он станет меня умолять, это случится не так скоро…)

– Вы – родственница писательницы?

– Писательницы? – Что он несет?

– Маргарет Этвуд.

– Я ее не знаю.

С огорченно-снисходительным видом он склонил голову набок:

– Жаль…

Он несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на меня, затем положил график консультаций на стол, развернулся и вышел.

НАЧАЛО

Когда консультация превращается в беседу,

гинекологический осмотр становится насилием.

Я поспешила за ним и увидела, как он подошел к стойке, взял небольшую белую прямоугольную карту больной, вошел в зал ожидания, назвал чье-то имя и вышел. За ним следовала женщина, через руку у нее были перекинуты сумка и шарф. Он пожал ей руку и указал на меня:

– Здравствуйте, мадам. Вы не против, чтобы наш интерн, доктор Этвуд, присутствовала на консультации?

Она посмотрела на нас, сначала на него, потом на меня, улыбнулась мне отчасти смущенно, отчасти глупо, покачала головой, пробормотала: «Конечно…» – и вошла в кабинет.

Он вошел вслед за ней, развернулся, указал на стулья напротив регистратуры, обитые клетчатой материей:

– Возьмите стул там.

Я взяла стул, вернулась в кабинет, устроилась между креслом Кармы и небольшой полкой с книгами, примыкавшей к перегородке.

– Чем могу вам помочь, мадам? – спросил он, кладя на стол небольшую белую тетрадь, карту больной.

Пациентка все еще стояла. Карма устроился в кресле на колесиках и снова предложил ей сесть.

Женщина положила сумку и шарф на кресло, села на другое, скрестила ноги, положила руку на стол ладонью вниз и вздохнула.

Она молчала, неуверенная, вперив взгляд в стол и как будто стараясь сосредоточиться на том, что собиралась сказать. Затем вдруг посмотрела ему прямо в глаза и начала рассказывать о своей жизни, очень быстро, не останавливаясь, как будто боялась, что он ее прервет. Она начала с матери, перешла на отца, мужа, за которого вышла замуж в девятнадцать лет, потому что так было нужно, о своей первой, второй, третьей беременности, о преждевременных родах и кесаревых сечениях, разрывах и щипцах, инкубаторе, в котором пролежал ее младший сын, и судорогах дочки, «моей третьей малышки, которая на самом деле – настоящий пацан».

Пока она выкладывала все, что накопилось у нее на душе, я ждала, что он вот-вот поднимет руку и скажет что-нибудь типа: «Успокойтесь, мадам, не все сразу, давайте по порядку, иначе мы так и не дойдем до сути», потому что если позволить заговорить себя с самого начала и выслушивать все, что хотят рассказать пациентки, на это и часа не хватит.

Но он ее не перебивал.

Пока она формулировала жалобу, подробно описывала причину, заставившую ее прийти на консультацию, пока перечисляла свои недуги и подробно объясняла, зачем пришла, – короче, пока она рассказывала ему о своих неприятностях, он перелистывал карту, извлекал из нее белые и желтые листки бумаги, разворачивал их и внимательно изучал один за другим. Сначала я думала, что он ее не слушает, но он произносил «Мммммм», когда она подбирала слова, чтобы закончить фразу, или «Да?», когда она останавливалась, неуверенная, и подтверждал те или иные сведения, которые она ему только что сообщила, указывая пальцем на строку в карте, исписанной каракулями предыдущего лечащего врача: «Да, я вижу, что вы лежали в больнице. Вам действительно прописали F'emorone».

Порой я замечала, что он угадывал конец фразы прежде нее, но, вместо того чтобы его произнести – это ускорило бы процесс, – он молчал, ждал, пока она договорит, и, если видел, что пациентка не находит нужных слов, предлагал ей слово просто так, мимоходом, с невозмутимым видом. Это мгновенно придавало ей новый импульс, и она продолжала говорить, отводить душу, изливать скучный перечень жалоб, рассказывать о своей жизни.

Я вздыхала и ерзала на стуле.

Она действовала мне на нервы. Они оба действовали мне на нервы.