Она нагнулась, привычным, многократно отработанным жестом собрала крошки с ковра. Привычно схватилась за ноющую поясницу. Да, надо уже признаться себе, что мы не молодеем, пришла в голову привычная мысль и следом за ней другая привычная – надо бы записаться к врачу. Аня выкинула крошки в мусорное ведро, опять любимый ел в кровати, подумала она. Костик, свет в окошке.

Аня тоже любила залезть с едой в кровать, это осталось с детства, от той уже позабытой пьянящей голову свободы, когда было можно все – и есть в кровати, и читать лежа и засыпать с книгой не зная, что уже глубоко за полночь и вообще-то все дети 9 лет уже должны видеть десятый сон, потому что утром вставать в школу. Можно было ходить по дому, не снимая ботинок и не учить уроки, можно было гулять дольше всех во дворе.

После 3 лет интерната такая свобода казалась невозможной, Аня, привыкшая к распорядку, в ней терялась. В интернате был режим, с ними занимались, гуляли и кормили, были подруги, а здесь было страшно от этой свободы. Школа была новая, с ребятами она уже познакомилась, но отношения складывалась какие-то непростые. Мамы дома постоянно не было, еды, впрочем, тоже. Был суп – мутная вонючая жижа в качестве заправки в которой плавала пара лавровых листов. Но такой суп Аня не любила, поэтому питаться предпочитала хлебом и яблочным мармеладом, который при начинающемся дефиците в районный магазин завозили исправно.

Да уж, свобода, скривилась от воспоминаний Аня, это в детстве казалось, что так нормально, чего такого, только со временем, повзрослев Аня поняла, что никакая это не свобода, это заброшенность. И отсутствие нормальной родительской заботы, когда никто не спросит тебя ела ли ты, выучила ли уроки и как вообще дела в новой школе? Но поскольку никто не спрашивал, Аня справлялась сама, как умела. Мать работала, тащила ее одна, справлялась как могла.

Эх, опять воспоминания накатили, Аня отогнала их прочь. Чего-то ты разнюнилась, никто тебя никогда не жалел и сейчас не будет, давай вставай и принимайся за уборку, привычно скомандовала она себе.

Аня встала и пошла за пылесосом. Привычно проходя мимо комнаты дочери заглянула и увидела Светку, лениво лежащую на кровати. «Свет, я сейчас пропылесошу и пойду в магазин, надо мясо купить и фарш прокрутить – котлеток сделаю свеженьких, а то скоро Костик придет с рыбалки, голодный, надо котлеток быстренько сделать и покормить его. Ты полы помой пока я в магазин бегаю.

– Ну мам блин, Светка недовольно искривила свое кукольное личико, ты раньше не могла предупредить? Я уже с Аллкой договорилась гулять пойти? Что прямо сейчас – удивленно переспросила Аня. Время только одиннадцать, а раньше двух или даже четырех дочь никогда не выходила – ибо время детское, все друзья еще спят после вечерней тусовки. Нет в два встречаемся, но мне еще голову надо помыть и укладку сделать и накраситься, я не успею полы помыть, давай в другой раз. Ну давай» – привычно вздохнула Аня и поплелась за пылесосом.

Включив пылесос Аня начала чистить ковер, усеянный кошачьей и собачей шерстью. Под щеткой собрался приличный ком, который никак не хотел залезать в пылесос, Аня наклонилась за ним и в этот момент спину пронзила резкая боль. Аня замерла с пылесосом, попыталась сделать глубокий вдох, но в горле сбился ком, от непрекращающейся сильной боли ноги подкосились, и Аня мешком осела на пол. Ком в горле по-прежнему мешал полноценно вздохнуть, она втягивала в себя воздух, все более судорожно, пока из горла не пошел какой-то клёкот. Она еще раз-другой судорожно и коротко вдохнула, и наконец разразилась рыданиями.

Аня лежала на полу, оплакивая свою кособокую жизнь, приносящую ей только физическую и моральную боль. Потом услышала цокот лапок. Малыш, их чи-хуа-хуа идет, догадалась она. Малыш, иди сюда, пожалей маму, маме бобо – завыла Аня. Малыш подбежал к Ане, ткнулся ей в ногу мокрым носом, а потом вдруг обхватил ее ногу лапками и начал совершать те возвратно-поступательные движения, которые часто делают собаки с совершенно нелепыми предметами или ногами хозяев, если лишены свободы и естественного удовлетворения инстинкта размножения. Аня брыкнула ногой, стряхнув с себя песика и завыла в голос.

– Мам, ты че, высунулась из комнаты Светка. А ни че, в сердцах ответила Анна. Встала, отставила в сторону пылесос, вытерла тыльной стороной руки слезы и пошла в ванную.

Так умыться холодной водой, Аня подняла голову и посмотрела на себя в зеркало – опухшая, зареванная, волосы висят как пакля, страшная какая.

И память услужливо подогнала воспоминание. Они с мамой идут к бабушке, маминой маме, мама плачет, лицо ее опухло от слез, высокая прическа сбилась кульком, и она Аня тоже плачет, плачет потому что ей страшно и непонятно, Аня не помнит почему, но помнит, что мама и папа поругались и теперь им надо бежать, бежать от папы. Ее детский ум не понимает, как можно бежать от папы, если это главный для нее человек, с ним так весело, но мама говорит бежать, и Аня перебирает своими маленькими ножками и бежит, потом не может бежать и идет, идет долго послушная маминой руке.

Они идут через темный парк, фонари не горят, и только луна освещает им путь. Мааам, я устала, я больше не могу идти, возьми меня на ручки, канючит маленькая Аня. Но мама отирает тыльной рукой слезы, лишь сильнее дергая Аню за руку: «Терпи Анька, в жизни и не такое терпеть придется. Мне тоже тяжело, но я же иду. Аня спотыкается о корень дерева, незамеченный ею на тропе в сумерках и снова начинает всхлипывать от боли и обиды. Ну, чего загундосила, скоро уже придем, потерпи – с раздражением говорит мать.