Впрочем, охать мне приходится не только поэтому. Для студентов установлено правило: если кто-то из них не может присутствовать на уроке, он должен меня предупредить и назвать уважительную причину. «Мы вчера ехали с отцом на мопеде, увидели на дороге спящую корову и резко свернули. Я ушибся, пойду в больницу». «Отец упал в обморок». «Сегодня младшей сестре прокалывают уши». Слушая эти отговорки, я тоже охала и горестно стонала. Изо всех сил я пыталась навести порядок в классе, но, заметив лысину размером с монету на макушке, пошла к начальнику отдела кадров, и в результате студента, списавшего первую контрольную и продолжавшего из рук вон плохо учиться, уволили.

Я хотела и Девараджа исключить из класса, однако вынуждена была его оставить, потому что он преуспевал в учебе. Он схватывал на лету и хорошо усваивал материал, а даже если не всегда мог сразу вспомнить нужную грамматическую конструкцию, языковое чутье у него было развито больше, чем у остальных. Без него проводить занятия стало бы невозможно.

На уроках я постоянно повторяла «Тихо! Успокойтесь!», но на самом деле студентам часто приходилось обращаться к Девараджу за переводом, и без его пояснений они бы попросту ничего не поняли, поскольку моего знания английского языка откровенно не хватало.

— Что она сказала? — спрашивали у Девараджа, и он начинал объяснять вместо меня.

Ситуация сложилась патовая. Деварадж прекрасно осознавал свое привилегированное положение: он, в отличие от остальных, мог позволить себе развалиться на стуле, зевать во весь рот или ковыряться в носу, глядя на меня как на дурочку. А я всякий раз смотрела на него и жалела, что не выгнала.

С другой стороны, Деварадж как никто умел угождать начальству: когда вице-президент Картикеян пришел ко мне на урок с фотографом, чтобы сделать снимки для корпоративного издания, передо мной предстал новый Деварадж. Он был теперь не просто тише воды и ниже травы, а сидел, выпрямившись и положив руки на колени, с широкой ослепительной улыбкой и без пререканий повторял за мной примеры предложений на японском языке: «Я люблю творожный рис!», «Принесите мне еще самбара!», «Если бы вам дали сто миллионов иен, как бы вы поступили?». Кстати, творожный рис — это белая каша из риса и чего-то вроде йогурта, которую подают во всех тамильских столовых, а самбар — густой суп из чечевицы, томатов, лука и других овощей. Проводив Картикеяна и фотографа, я написала на доске японское слово «бэцудзин» и объяснила, что означает оно «другой человек» в предложениях вроде «Он казался совершенно другим человеком». Деварадж, думаю, понял мой намек — он слегка улыбнулся уголками красиво очерченных губ, и улыбка эта отличалась от обычной ухмылочки. Тем не менее навыки приспособленчества на пустом месте не появляются и чаще всего говорят о наличии горького опыта, о котором Деварадж не распространялся. Я тоже не собиралась развивать эту тему, к тому же мир не настолько просто устроен, чтобы такое подобострастие понравилось начальству.

— Эй, ты чем занимаешься? А ну, принимайся за работу!

От толпы на мосту отделился человек в облегающей форме цвета хаки, похожей на полицейскую, и строго отчитал Девараджа за несерьезное отношение к делу. Тот поспешно схватил грабли и запустил в грязную кучу на обочине. Зубья глубоко погрузились в вековую грязь, потом Деварадж, будто почувствовав сопротивление, дернул посильнее — из грязи что-то выпало и покатилось по земле.

Повинуясь внезапному порыву, я выбралась из толчеи, подняла предмет и смахнула с него грязь — это была бутылка виски. «Сантори Ямадзаки» двенадцатилетней выдержки. На этикетке я заметила надпись черным маркером и, приглядевшись, смогла разобрать что-то вроде «Мужской страх», а еще имя бывшего мужа. Он всегда держал свою бутылку алкоголя в любимом баре, но в основном выбирал виски подешевле. На «Ямадзаки» он мог раскошелиться только по какому-то поводу, и бутылка была уже пуста. Надо же было выудить здесь именно ее!

Честно говоря, мне не нравится то, что слишком долго длится, будь то урок, ожидание в очереди или встреча. Я не люблю длинные лианы — лучше какая-нибудь звездчатка, трава, которая прижимается к земле. И за этим стоит целая история.

Мой отец мне не родной. Мать овдовела, когда мне было пять лет, вскоре встретила другого мужчину, они стали жить вместе и поженились, как только закончился период запрета на повторный брак [3] . Отец тоже раньше был женат, но детьми не обзавелся. Работал он клерком, но, едва женился на моей матери, его уволили, и быстро найти новое место получилось только в финансовой компании. Его работу называли разъездной, а на самом деле она заключалась в выбивании долгов. Однажды, когда мать сильно простудилась, отец взял меня с собой на работу, понимая, что коллектору с маленьким ребенком деньги отдадут охотнее. Хотя к отцу я неприязни не испытывала, сама предпочла бы остаться с мамой.

Я мало что помню из раннего детства, но тот день врезался мне в память. В одной книге с голубой обложкой я прочла, что в мозге людей, которые берут слишком много денег в долг, появляется какое-то загадочное вещество. Даже сейчас я припоминаю свой сон о том, как должник и коллектор стали одним человеком. Все отпечаталось в моей памяти так хорошо, потому что в тот день я впервые надела часы, которые отец подарил мне на день рождения накануне.

На розовом циферблате были изображены мои любимые Кики и Лала [4] , кружащиеся в танце, а часовая и минутная стрелки изображали их волшебные палочки, и вот я сидела, покачиваясь, в вагоне электрички, а отец чуть ли не поминутно спрашивал:

— Который час?

Обычно от меня едва ли можно было услышать хоть слово, а теперь я каждый раз приходила в восторг, напряженно смотрела на часики и говорила:

— Три часа… и двадцать пять минут!

От станции, оказалось, довольно далеко идти, и мы с отцом шагали молча. Когда мы вошли в густой лес, я начала сомневаться, действительно ли все еще нахожусь в Токио: я снова и снова переступала через грибы, папоротники и разнообразные виды мха всех цветов радуги, а затем заросли кончились, и передо мной простерлось цветочное поле. По нему вилась узкая тропинка, а вдалеке виднелся одинокий домик, принадлежавший, наверное, должнику. Тускло-красная черепица, казалось, поглощала лучи послеполуденного солнца.

Мы ступили на тропинку и вошли в цветочное море. Цветы закачались, они непрерывно двигались, их сердцевинки закручивались в маленькие спирали, из которых один за другим распускались новые бутоны. Все это множество цветов словно смотрело на меня, и стало казаться, что силы меня покидают, а потом отец вдруг свернул направо.

— Господин Китамура, я из компании «Эйко Кредит», мы вчера вам звонили. — Отец без колебаний запустил руку в цветочный вихрь и вытянул за ухо мужчину лет пятидесяти. Тот едва слышно отозвался: