План за мгновение поменялся: защищаясь, важно начать первым и резко ударить главного. В нос? Нет, лучше в подбородок, и целиться до хруста сжатыми кулаками только туда, а там как попадешь. И не разочек, словно успокаивая и предлагая одуматься, а раз пять, не останавливаясь, изо всех сил, пока тот не свалится. Он должен ощутить, что ты будешь бить бесконечно, пока не забьешь до потери сознания. А когда он поймет, нужно, не останавливаясь, пнуть еще, не меньше трех раз. И снова сильно, и снова по голове. Но поаккуратнее — в челюсть, но не в висок! Или по ребрам.

Так и надо. Ах да: важно проследить, чтобы пьяный дурачок не бухнулся затылком об асфальт — не хотелось в тюрьму из-за пустой, случайной, но тобою оборванной жизни. И надо отойти на покрытие помягче — а вот и земля в метре за бордюром. И бить первым. Только тогда сквозь алкоотвагу гопари увидят, а больше животным нутром почувствуют, что он дурнее и сильнее их и лучше забрать основного, успокоиться, просто пообещав снова встретиться, чем пытаться придумывать варианты, сопротивляясь его железному безумию. И все, уйдут. Победа за пару минут. Можно сесть в машину и уехать, успокоиться, а с Машкой увидеться попозже.

— Ты че молчишь, уебок? — их главный не передумал и потянул руку к Антону, решая, схватиться за что-нибудь из одежды или толкнуть.

Антон отпрянул, оглядываясь. Схема не сработала. Захотелось бежать. Не бить, а бежать. Страх появился. Душа советовала бежать. Он смирился, как это всегда с ним происходило, когда выбор не радовал. Это смирение обычно и спасало, хотя полностью на авось он боялся отпускать жизнь.

Куда бежать? Или бить? Сейчас? Когда он понял, что запутался и что он такой телок беспомощный в логичных решениях и решениях трезвого человека, на весь двор грохнула дверь дальнего подъезда и раздался знакомый, с удивительно властной тональностью голос: «Але-е-е! Серега! Отошел! Кому говорю?! А?!»

Это была Машка! Парень злобно выдохнул и обернулся на нее. Казалось, полдома, побросав неторопливые вечерние приготовления к завтрашнему дню, повыглядывало из окон, настолько громко Машка припечатала криком двор! Антон приуныл еще больше, ибо никогда не любил громкие, «на людях», отношения с девушкой: ни целоваться публично, ни ругаться — глаза инстинктивно увеличивались, подбородок приподнимался, тело застывало мрамором. А тут прямо как на сцене и столько зрителей в окнах!

— Антон, пойдем, — Машка через мгновенье оказалась рядом, но говорила спокойно: — А ты, Серег, совсем охренел, в своем дворе цеплять? Хочешь, чтобы и про тебя говорили, что башку пропил?

— Да почему?

— Сюда просто так, что ли, приезжают, а? Незнакомые?

— Да ладно.

— Прохладно, Серег, прохладно! Мать второй день болеет так, что из дома не выходит, а он гулять с пацанами уехал! Иди к тете Наде, она к нам час назад опять заходила за каплями.

Серега присел на корточки, ожидая долго и покорно слушать замечания, привык он к учителям-женщинам, но, обнадеженный советом идти домой, сразу встал, потащив в сторону своих угрюмо пошатывающихся дружков.

Когда они ушли, Антон с Машкой сели на скамейку посередине двора. Девушка играла с его ладонью: то словно пронзала ее холодными подушечками своих пальцев, то нежно гладила, еле касаясь. Машка наслаждалась — казалось, у них складывается. И дальше все будет еще счастливее.

— Антон, мне так хорошо. Так сладко. Так приятно. А тебе?

— Конечно, приятно.

— А помнишь тот стих? Тот. Наш. Для меня. Помнишь?

— Помню.

— Расскажи его. Или стихи деклапируют? Декламируют? Как там? Ну ты понял.

Антон чуть сильнее приобнял ее и, вернувшись в явь мыслями, в миллионный раз неторопливо произнес, пожалуй, единственное, что помнил из заученной в школе лирики:

Машка дотронулась губами до его уха и еле слышно произнесла:

— Очень тебя хочу, Тош. Очень… Но дома мама, реально поздно…

— Жаль.

— Да… Прости… О как же я тебя хочу!

Антон молчал, не понимая, что происходит. Он помнил задуманное, но не решался начать разговор о расставании. Не хотелось уже! Зачем? Вот она, надежность навсегда, пусть и без любви, коснувшейся в кафе пару часов назад, но именно так семьи и создаются. На надежности. И на таких верных, защищающих, ждущих и заботливых девушках, как Машка, женятся — и живут люди в благоразумии, черпая бытовые и телесные радости из года в год, обрастая недвижимостью, должностями, детьми и жирком. И умирают в суете придумываемых забот, успокоенные, что прожили жизнь «не хуже других». Для всех это нормально. И у него такое будет. Этого достаточно для спокойной жизни. Покой? Да, покой. Любимый и безмятежный.

Но оставалась непонятной вспышка, что случилась с Той девушкой, такая раскаленно-яркая, такая вдохновляющая, настоящая и безразмерная, лишь мерцала, исчезая за железной реальностью обнимаемой сейчас Машки. И ее уютные объятия нравились. Ни мигающее звездами небо, ни заслонявшие его величественным бегом громадные клинья облаков подсказку судьбе не давали. Призрак неожиданной страсти испарился, оставив в душе лишь усталую настороженность перед любым повторением в будущем.

Стало совсем холодно, да и поздно. Поцеловавшись, они расстались: она в приятных сердцу ожиданиях, он — в душевном смятении.