С четвертой стороны — почему все должно заканчиваться кастрюлей с супом? Вовсе нет. Это может быть компот, или манная каша, или жидкое тесто для сырников. Они будут смотреться ничуть не хуже. Только манная каша должна быть без комков. Она девушка добрая, не жестокая.

…выезде из города свет фар выхватывает на несколько секунд из галактической тьмы облупленную стену выкрашенной в желтый цвет сталинской двухэтажки с перекошенным окном во втором этаже, за которым стоит облупленный сервант возраста «я уже на пенсии, но еще работаю». На верхней, стеклянной, полке этого серванта помещается белая, синяя, красная с золотом многодетная фарфоровая рыба-бутылка с пробкой во рту и шесть ее мальков-рюмок без пробочек. Их оставила деду Пете Лиза из пятой квартиры, когда они с мужем и дочерью уезжали в восемьдесят шестом в Израиль. Лиза так плакала, что дед Петя насобирал полные рюмки ее слез и потом пил до тех пор, пока не выработал стаж, вышел на пенсию, уехал в деревню к двоюродному брату и, засмотревшись на уплывающие облака, закружился головой и умер, а городскую квартиру завещал племяннице, которая вот только сейчас приехала, поднялась по пропахшей кошками лестнице, открыла обтянутую вытертым дерматином дверь, вошла, включила свет фар уже ощупывает обледенелое шоссе, мелькающие кривоногие дорожные знаки и спрятавшуюся в придорожных кустах машину гаишников, один из которых обмахивает свою полосатую палку пятисотенной бумажкой, только что полученной от беспечных проезжающих за превышение скорости, а второй…

Второй час ночи. Дом спит. Тихо. Только к соседу пришла подруга и монотонно стучит ногой в его железную дверь, монотонно повторяя: «Витя, б… ь, открой…». Только сосед открывает наконец дверь и начинает кричать своей подруге: «Какого х… а ты долбишь в дверь среди ночи, всех соседей, сука, перебудила уже!» Только соседка не может остановиться и все повторяет и повторяет: «Витя, б… ь, открой…» Только во дворе, в густом тумане, истошно играет в чьей-то машине музыка и кто-то поет мужским женским голосом: «Ну, пришли хотя бы смайлик на мой одинокий серебристый телефон». Только мотоциклисты с диким ревом проносятся по улице взад и вперед, соревнуясь, кто первый проломит себе голову, врезавшись в фонарный столб. Только туман такой густой и такой плотный, что лучи света от фонаря не разбегаются в разные стороны, как обычно, а образуют густую пушистую белую одуванчиковую шапку вокруг лампы. Только мысли такие сонные, такие спутанные и такие неповоротливые, что не разбегаются в разные стороны, как обычно, а образуют вокруг головы… но в зеркале этого не видно, даже если направить свет лампы прямо на то место, где когда-то были волосы. Только сосед…

Поездной купейный уют один из самых уютных уютов. По шкале уютов он гораздо выше печного, но чуть-чуть не дотягивает до пододеяльного. Сидишь в углу, у окошка, за которым несется Русь, не дающая даже себе ответа в том — куда, на откидном столике стоят стаканы в подстаканниках с мелко дрожащими ложечками, в левой руке у тебя непременное куриное яйцо, сваренное вкрутую, или куриная нога, а в правой стакан с красным или белым вином, которым ты рассказываешь соседям по купе смешную историю, приключившуюся с тобой лет пять назад… или десять, когда ты работал космонавтом… или главным режиссером в театре… или на орбите… или не с тобой, но очень смешную… Вагон вдруг качнется вправо, качнувшись влево, и ненароком прислонит тебя к соседке, ради которой ты, собственно, все это и рассказываешь.

Ближе к полуночи занесло меня в магазин «Метро». Устал, настроение отвратительное. И тут вижу — стоят целые штабеля красивых жестяных коробочек с чаем. Да не просто коробочек, а с музыкальным механизмом. У них сбоку ключик торчит. Повернешь его, и коробочка начинает мелодично звенеть. Если быстро повернуть десятка два ключиков у этих чайно-музыкальных шкатулочек, жизнь, может, и не наладится, а настроение улучшится точно.

И когда клиент, разомлевший от наваристой ухи и куска кулебяки с визигой, судаком и яйцами, от говядины с соусом из соленых рыжиков, от блинов, огнедышащих всеми своими бесчисленными порами, от душистого чаю с чабрецом и вареньем из грецких орехов, оплатит счет, оставит щедрые чаевые и уже потянется к коленке своей дамы, чтобы увести ее танцевать — вот тут вынести ему на подносе рюмку водки на посошок, а к ней маленькое серебряное ведерко, в котором во льду будет стоять чуть больше водочной рюмки запечатанная стеклянная баночка авторской работы с единственным соленым огурцом внутри. И, наклоняясь почтительно к клиенту, сообщить, что огурчик этот урожая нынешнего года сорван на огороде пенсионерки Настасьи Филипповны, проживающей в Луховицком районе Московской губернии. Сама бабка Настасья является потомственной огуречницей в десятом или даже в пятнадцатом колене, и предки ее еще к столу Иоанна Грозного поставляли соленые огурцы, а огурец в красивой банке соответствует еще советскому ГОСТу, утвержденному членом Политбюро ЦК КПСС товарищем Микояном. Он ровно на два, а не на полтора или на три укуса, и на его боках не больше и не меньше как сто пятьдесят плюс минус два пупырышка в соответствии с этим самым ГОСТом.

Тут надо достать баночку изо льда, отереть влагу белой крахмальной салфеткой и показать клиенту плавающие в прозрачном, как горный хрусталь, рассоле огурчик, резной смородиновый листик, миниатюрный, точно складной, зонтик укропа и крошечный, еще молочный, зубчик чеснока. Затем с легким шампанским хлопком открутить крышку и специальной серебряной вилочкой с тремя зубчиками достать огурец и на ней поднести его клиенту, а уж он… поздно вечером следующего дня, заявившись домой, скажет жене: — Нет, дорогая, ужинать сегодня не буду. Сил нет даже на еду. Это был какой-то кошмар, а не командировка. Всю последнюю ночь вкалывали на объекте. Еле на поезд успели. Чтоб я еще раз поехал с этими идиотами из технологического отдела!.. Спать, спать, спать… Кстати, уже перед самым отъездом, в буфете на вокзале случайно заметил соленые огурцы в крошечных презабавных банках. Купил тебе огурчик полакомиться. Я бы и два взял, но уж больно дороги, а суточные теперь дают такие…

Наблюдая по телевизору встречу президента со своими многочисленными доверенными лицами, вдруг подумал — а почему, собственно, у него только доверенные лица? Почему нет других доверенных органов? Ну уши не в счет. Доверенных ушей у него целая контора, а вот, к примеру, доверенный указующий перст хорошо бы иметь, чтобы он мог указать на недостатки на местах. Хорошо справляется с задачей — можно его повысить до доверенной руки. Сначала левой, а потом правой. Такая доверенная рука уже имеет право не только указать на недостатки, но и указать путь, по которому надо идти. Доверенная нога необходима для проведения правильной кадровой политики. Развел у себя на рабочем безобразные безобразия — получи под зад доверенной ногой. Кстати, о месте. Доверенная задница могла бы стать одним из нужнейших органов президента. Захотел, скажем, чиновник средней руки (не доверенной, а обычной, загребущей) лизнуть самому. Ну не ехать же ему для этого в столицу. Не тратить же командировочные, которые ему выдают из наших налогов, не торчать в московских пробках и ресторанах. Вот тебе доверенная задница в шаговой доступности — лижи сколько душе угодно [34] . Если еще подойти к выбору доверенной задницы с выдумкой, устроить кастинг… Бразилия с ее конкурсом будет просто курить и кашлять в коридоре. И наконец. Да, именно он. Доверенный орган самой первой необходимости в такой стране, как наша… Как ни крути, а с нами по-другому нельзя. Нас лицом не проймешь. Нам на лицо… Нас надо обязательно. Иначе как же мы будем крепчать? [35]

Когда я смотрю на древнерусскую иконопись, то мне кажется, что те иконописцы еще писали ангелов с натуры. Они их видели. Потом писали уже по рассказам тех, кто видел, и тех, кто слушал рассказы тех, кто встречался с теми, кто видел.

Иногда из каких-то заброшенных колодцев памяти всплывают вдруг картины далекого прошлого. Например, начало восьмидесятых. Январь. Трескучий мороз. Около пяти утра. Я поймал на улице какого-то частника на «копейке» и еду встречать тещу на Казанский вокзал. В машине холодно. Печка не работает. От нечего делать я отскребаю от инея боковое стекло. За окном темно. Кажется, что под редкими и тусклыми фонарями чуть теплее, но это только кажется. Где-то ближе к центру частник мой вдруг и говорит:

— Заедем тут минут на пять в один переулок и дальше поедем. Успеем мы к твоему поезду — не сомневайся.

Я и рта не успел раскрыть, как он свернул на какую-то полутемную улицу, и мы быстро поехали по обледенелому асфальту, время от времени повизгивая тормозами. «Куда он меня везет? Здесь в город только одна дорога… — стал я соображать на манер Семена Семеновича Горбункова. — Да что с меня можно взять? Денег у меня с собой рублей пять… Еще полушубок на мне. Правда, из меха чебурашки. Правда, сильно поношенный. Про шапку из крашеного кролика и говорить нечего». От страха мои пять рублей свернулись в трубочку и забились в самый дальний угол кармана.