— Эй, мистер умник! — подал голос отец. — Ты к кому лезешь целоваться?

Мама пожала плечами.

— В нем проснулся инстинкт собственника, — сказала она и покрутила пальцем у виска, точь-в-точь как это делала Ванесса, говоря о непрерывности своего творческого процесса.

— Просто я восхищаюсь твоей женой, — сказал я отцу.

— Женой?! Кто тебе сказал, что это моя жена?

— Я всегда это знал.

— Значит, ты всегда ошибался. Это не моя жена. У меня нет жены.

Разговаривать с ним было бесполезно, как с Отелло в припадке ревности.

— Он считает меня своей любовницей, — прошептала мама. — Он думает, что бросил свою жену из-за меня.

— Я восхищаюсь ею, кем бы она ни была, — сказал я отцу.

Сочувствия к нему я не испытывал — чего вы хотите от человека, который никогда не питал горячей любви к своим родителям или никогда не видел их полностью вменяемыми.

— Взгляни на эти ноги, — сказал отец, звучно булькая слюной.

— Красивые, — согласился я.

— Красивые, и только? Да они шикарны! У моей бывшей жены были похожие, но эти гораздо лучше, чем у нее.

— Ты считаешь это оскорблением или комплиментом? — спросил я у мамы.

— Ни тем ни другим. Он ведь чокнутый.

— И тебя это не раздражает?

— Напротив, в компании с таким чокнутым мне веселее, чем когда он… — Мама запнулась и не смогла найти нужное слово.

— О чем вы шепчетесь? — насторожился отец.

— Он с тобой согласен, — ответила ему мама.

— Насчет чего?

— Насчет меня.

Отец повернулся ко мне, пытаясь сфокусировать взгляд.

Похоже, его посетила мысль — гостья нечастая.

— Ты ее хочешь? — спросил он.

— Нет, конечно же.

— Почему? Что с ней не так?

— С ней все хорошо. Она великолепна. Но я считаю, что должен оставить ее тебе.

— Мы можем иметь ее вместе, — сказал он. — Она возражать не будет.

Он подмигнул маме полуслепым, налитым кровью глазом, а затем вновь обратился ко мне:

— Как ты относишься к групповухе?

— Хватит, Гордон, — сказала мама. — Заткнись.

Ее слова пробились сквозь туман маразма и возымели обычный эффект. Отцовское оживление как рукой сняло.

— Займись картиной, — приказала она. — За тобой ров, ты помнишь? Подбери однотонные кусочки.

И он занялся рвом. А мне впервые в жизни стало жаль отца и с ним заодно себя — конечно, не из-за упущенной групповухи с мамой, а потому, что его и мои греховные помыслы так и остались помыслами. В наши дни трудно разгуляться старым циничным демонам любострастия. Трудно развратничать с размахом и без оглядки. Трудно быть просто мужчиной, и все.

Помрачение рассудка казалось единственным выходом, однако и этот выход нам сумели перекрыть.

Я вспомнил о Мелком Гиде, который уже доказал свою бесперспективность, замучив меня запорами. Что, если заменить его моим отцом в качестве прототипа? Наше убогое время должно породить героя нового типа — чокнутого старикашку с завихрениями в духе Лира и Отелло (ближе к последнему), который не узнает собственную жену, считая ее своей любовницей, и готов разделить ее с собственным сыном, которого он, впрочем, не узнает тоже. Каково пропустить это через кишки, мистер Клейбург? Вот только с кишкой у моего папаши не очень.

Как и у всех нас.

Он вернулся к мозаике, выбирая из кучи однотонные кусочки с голубой водой крепостного рва. Мама следила за тем, чтобы он ничего не напутал. Чувствовалось, что она ждет моего ухода, чтобы вернуться к прежнему занятию.

— Ты-то как, в порядке? — спросил я ее.

Она пожала плечами — эффектно и выразительно, как в старые времена. Я вспомнил, что в мой прошлый визит она выразила желание быть еврейкой, подобно большинству других торговцев. «Но ты и есть еврейка, ма, — сказал я. — Мы все евреи в нашей семье». Она тщательно обдумала эту новость, прежде чем заключить: «Тогда все в порядке».

В этот раз про еврейство она не вспоминала, но была более рассеянной.

— О чем ты сейчас спросил?

— Я спросил, в порядке ли ты.

— Порядок? О каком порядке ты говоришь? И я не нашел что на это ответить.

Был Джеффри настоящим геем или только притворялся? Нынче в здешних краях, к северу от Нантвича, трудно разобраться, кто гей, а кто нет. Возможно, он всегда был таким, а я этого не замечал, слишком занятый самим собой. Что-нибудь в этом роде мог подразумевать Квинтон О’Мэлли, когда настоятельно советовал мне оставаться на севере в расчете на то, что мне откроется еще много неожиданных вещей, достойных литературной обработки.