— Хватит.

— Хм-м.

— Я чутко сплю. Только захрапишь — получишь, — и машет подушкой.

Да уж, не шуточки. Номер с храпом, шмяк подушкой, проснуться, сказать «хм-м», снова уснуть длится чуть ли не до утра.

— Ладно, ладно, — наконец, — кончай.

— Ты дышишь ртом! — вопит она. Он хватает свою подушку и замахивается. Катье увертывается, перекатывается, падает на пол, парируя подушкой, отступает к серванту с киром. Ленитроп не понимает, что Катье задумала, пока та не отшвыривает подушку и не берет бутылку сельтерской.

Что-что, Бутылка Сельтерской?А это что за срань? Какой еще интересненький реквизит Они сюда внедрили, за какими еще американскими рефлексами охотятся? Ну а где банановые заварные пирожные, а?

Он болтает двумя подушками и наблюдает за ней.

— Еще один шаг, — хихикает она. Ленитроп подныривает лупит ее по заднице после чего она, ессессно, отоваривает его из бутылки. Подушка лопается на мраморном бедре, лунный свет в комнате задыхается от пуха и перьев, а вскоре и орошается моросью от фонтанов сельтерской. Ленитроп пытается перехватить бутылку. Скользкая девушка выворачивается, прячется за креслом. Ленитроп берет с серванта графин бренди, откупоривает и мечет прозрачную янтарную бульку с псевдоподиями через всю комнату — дважды на лунный свет и прочь из него, чтобы расплескалась по ее шее, меж грудями с черными кончиками, стекла ей по ляжкам. — Сволочь, — опять окатывает его сельтерской. Опадающие перья липнут к их коже, оба носятся по всей спальне, ее крапчатое тело вечно отступает, в этом свете ее даже в упор не всегда разглядишь. Ленитроп то и дело натыкается на мебель.

— Ух доберусья до тебя! — В каковой момент она распахивает дверь в гостиную, заскакивает туда, снова захлопывает так, что Ленитроп в эту дверь втыкается на бегу, пружинит от нее, грит «блядь», открывает дверь и видит, как Катье машет перед ним красной дамастовой скатертью.

— Что это? — интересуется Ленитроп.

— Магия! — кричит она и набрасывает на него скатерть, четко морщащие складки разлетаются в воздухе споро, как кристаллические разломы, и красно. — Смотри не пропусти, как у меня исчезнет один американский лейтенант.

— Хватит дурака валять, — Ленитроп бьется, стараясь выбраться наружу. — Как я могу смотреть, если я внутри. — Он нигде не находит края, и его слегка охватывает паника.

— В этом и суть, — вдруг внутри, с ним рядом, губы у него на сосках, руки трепещут в волосах у него на затылке, медленно тянет его за собой к глубокому ковру. — Моя синичка.

— А ты где это видела, эй? Помнишь, как он ложится в п-постель с этим козлом?

— О, не спрашивай… — На сей раз это добродушный скоординированный перепихон, оба как бы сонные, все в липких перьях… кончив, лежат близко друг к другу, такие разжиженные, что не шевельнуться, м-м, дамаст и ворс, тут внутри уютно и красно, как в утробе… Свернулся, захватив ее ступни своими, хуй угнездился в теплой луке между ее ягодиц — Ленитроп честно пытается дышать носом, и они задремывают.

Ленитропа будит утренний свет, что отражается от этого Средиземноморья, фильтруется сквозь пальму за окном, затем красным проходит сквозь скатерть, птицы, наверху бежит вода. С минуту он лежит, пробуждаясь, никакого бодуна, все еще безленитропово принадлежа некоему плодородному циклу отбытия и возвращенья. Катье лежит текучая и теплая, ее S против его S, начинает шевелиться.

Из соседней комнаты доносится безошибочный звяк пряжки его армейского ремня.

— Кто-то, — замечает Ленитроп, быстро сообразив, — должно быть, грабит мои штаны. — Нош топочут мимо по ковру, рядом с его головой. Лентроп слышит, как в карманах звякает его собственная мелочь. — Вор! — орет он, отчего просыпаегся Катье, поворачивается и обвивает его рукой. Удается обнаружить подрубленный край, который не находился ночью, Ленитроп шмыгает прочь из-под скатерти как раз вовремя — успевает заметить, как в дверях исчезает крупная нога в двуцветном ботинке, индиго и кофейный. Он забегает в спальню, видит, что всего остального, что на нем было, тоже больше нет, вплоть до ботинок и трусов. — Моя одежда! — пробегает обратно мимо Катъе, которая уже возникает из-под дамаста и пытается ухватить его за ноги.

Ленитроп распахивает дверь, выбегает в коридор, припоминает, что он тут голый,засекает тележку с бельем и хватает с нее пурпурную простыню, обматывается ею на манер тоги. С лестницы доносится фырчок и топ-топ резиновых подошв.

— Ага! — кричит Ленитроп, бросаясь вдоль по коридору. Скользкая простыня держаться не хочет. Она хлопает, съезжает, путается под ногами. Вверх по лестнице через две ступеньки — а наверху другой коридор, такой же пустой. Куда все подевались?

Вдали из-за угла показывается крохотная голова, высовывается крохотная ручка и показывает Ленитропу крохотный средний пальчик. Долю секунды спустя долетает неприятный смех, но Ленитроп уже рвет в ту сторону. На лестнице слышит шаги вниз. Огромный Пурпурный Воздушный Змей несется, матерясь, три пролета вниз, в двери на небольшую терраску — и успевает лишь заметить, как кто-то сигает через каменную балюстраду и пропадает в верхней половине толстого дерева, что растет откуда-то снизу.

— Ага, загнали! — кричит Ленитроп.