— С одним условием, Русинов: ты не полезешь целоваться.

— Для меня это условие — смерть. Но я принимаю его, как говорят в ООН, с небольшой поправкой: теперь ты поцелуешь меня.

Танцуя, Лена встретила его слова шутливым смехом.

— Можешь считать, что я тебя поцеловала.

— У нас это называется вредной условностью.

— Это просто символический поцелуй.

— Ладно, Ленка, плачу той же монетой: ты меня символически поцеловала, я тебя символически отвез домой. Идет?

— Но это нечестно!.. А мне и в самом деле пора.

Они остановились. Парень внезапно поскучнел.

— Пора так пора. Пошли!.. Бери свою сумку.

Он надел фуражку, взял плащ-накидку, обронив:

— Вечер свежий — просквозит тебя в твоей цыплячей кофточке.

На улице Анатолий проворно вывел мотоцикл из деревянной будочки (сколотили вдвоем с Евгением). Усадил Лену, укутал ее в плащ-накидку. Велел крепче держаться и не смотреть по сторонам. Нажал на стартер — мотор сразу затрещал.

— А ты знаешь, я трусиха, боюсь быстрой езды! — призналась она, напрягая голос.

— Не морочь голову, Ленка, — проворчал он, усаживаясь. — В эту неделю я спал по два часа в сутки. Ежели ехать черепашьими темпами, непременно усну. Спасенье — в скорости.

И тронул с места. Мотоцикл загудел, понесся стрелой — по сторонам сразу все закружилось и замелькало. У Лены не было другого выхода, как последовать совету парня. Вся съежилась, закрыла глаза, положила голову на его напряженную спину, прижалась и замерла. Слышала только свист рассекаемого мотоциклом воздуха.

Не один раз пожалела она, что согласилась ехать с шальным лейтенантом. Замирала на каждом повороте, и временами ей казалось, что они летят в черную бездну, которой нет конца. Небо над головами давно уже притушило дневные краски.

Неожиданно Анатолий остановился, спросил оборачиваясь:

— А ты не уснула?

— Нет-нет! — Она как-будто очнулась. Как, мы уже приехали?

— Не совсем. Но через несколько минут ты будешь в своей уютной постели. — В голосе его слышалась ирония.

Едва тронулись с места он крикнул ей: «Держись!», и они опять полетели. Впрочем, теперь не так быстро и вскоре действительно оказались около дома, где жила девушка. Лейтенант остановил мотоцикл у того самого каштана. Суховато кинул, не вставая с сидения мотоцикла:

— До свидания, Ленка!

— Ты сразу назад?

— А что делать?

Девушка неторопливо скинула с плеч и передала ему плащ-накидку. Она и сама не знала, зачем задерживает его.

— Ты чего-то не договариваешь, Толя!

Русинов повернул к ней темное в сумерках лицо.

— Я не люблю красивых слов — они нынче не в цене. Да и слишком жирно было бы для тебя — в один вечер услышать два признания. В дураках не желаю ходить, тем более — перед тобой. Все, Ленка, будь!

Он словно и не заметил ее протянутой руки — развернулся и улетел на своем мотоцикле. Она еще долго стояла под злосчастным каштаном, пока сверху из окна ее не окликнул отец.

В тот вечер, вернувшись с учений, майор Загоров, уставший и раздраженный, не решился идти к Анне. Но на следующий день, едва освободившись от командирских хлопот в батальоне, заторопился к телефону-автомату, с которого обычно звонил ей на работу.

Шел с неспокойным сердцем. Непонятное охлаждение любимой мучило его и угнетало, В последнее время Аня будто избегала встреч с ним, ссылаясь на недомогание. А он воспринимал это так, словно она недовольна им после того неприятного разговора. Надо как-нибудь ободрить ее, успокоить.

Трубку подняла приемщица — он узнал ее хрипловатый, прокуренный голос.

— Здравствуйте, Раиса Антоновна!.. Мне бы Аню на минутку.

— К сожалению, Аннушки нет на работе, товарищ майор, — отвечала она. — Ей что-то нездоровится.

— Что с ней, Раиса Антоновна?

— Да прихворнула…

— Спасибо. Извините, пожалуйста, за беспокойство.

— Не стоит, ангел мой. Всего вам доброго.

Не то в шутку, не то по привычке, женщина уже не раз называла его так. Испытывая от этого неловкость и размышляя, что же с любимой, он зашагал к ней. Минут через десять нажал кнопку звонка у двери знакомой квартиры. Аня была дома. Ее смуглое красивое лицо казалось измученным, заплаканным.

Он снял фуражку.