("Я б не выплакала юность, я б ткала ковёр на свадьбу, знать не зналась бы с тобой. Ты - вина тому, гайдуче, ты себя сгубил напрасно и меня не пожалел. Тебя били офицеры, поп ходил к тебе без толку, так послушай хоть меня. Так покайся же, гайдуче, божий суд тебя осудит, как судил меня людской".)

Второму послушнику Кэтэлин отрывает оба рукава. Переходит к дрожащей девочке.

– Стой, - кричит сзади Феодул, размазывая юшку по щекам.

– Заживёт, - и гайдук, стянув с девочки платок, дёргает её за реденькие прозрачные волосы. Опрокидывает несчастную на землю и разрывает рясу до колена. А визгу-то...

Ещё у одной рвётся ряса на груди, двое мальчиков лишаются воротничков, один получает фингал. Кэтэлин притягивает к себе большеглазую, смотрит на её некрасивое, но какое-то неземное лицо, думая: "тут и бить нечего, до меня всё попорчено". Под платком у неё оказываются пшеничного цвета завитки. Кто бы мог подумать, кучерявая.

(Отвечал гайдук Иляне: "Ты, крестьянка, не умеешь меня смертью устрашить. Ведь душа твоя льняная, ты не видела ни крови, ни свободы на земле. Что ты плачешь надо мною, меня жгли калёной сталью, ты слезой меня не жги. Что назначено мне было, я приму без сожаленья, будь то пытка или смерть. Я ходил под синим небом, я ходил по тёмным Кодрам, пролил в степи кровь свою...")

Раздирает её рукав от плеча к локтю. Под чёрным лоскутом виднеется голая белая рука с двумя родинками над сгибом. Девочка стоит недвижно, прикусив губу.

На всадниках становятся различимы вышитые кафтаны и меховые кушмы.

("Что ж ты, девушка, приходишь рассказать о горькой доле? Я тебя ли не просил, чтобы шла в густые Кодры, чтоб друзей моих ватагу разыскала по лесам? Чтоб друзья мои узнали, где лихой гайдук томился, где он принял смерть свою, чтобы в мой последний вечер подошёл ко мне товарищ, храбрый Петру Бусуйок. Не исполнила ты просьбы, что теперь твои мне слёзы, что молитвы мне твои? Без друзей своих весёлых, без степи моей привольной мне придётся умереть.

Как луна сегодня выйдет, погляди, не кровь моя ли обагрит её бока? Это кровь разгульной воли, это кровь разбойной славы, кровь из сердца гайдука".)

Ободранные и чумазые дети стоят, пошатываясь. Отец Василий, чьё лицо медленно синеет, берёт коня под уздцы и шепчет молитву. Мешки с золотом и ружья летят на самое дно повозки, под атласные тюки и шерстяные одеяла. Кэтэлин, с выпирающим из-под рясы револьвером, забирается поверх багажа. Брат Феодул подсаживает к нему самых младших - Кирилла и Злату.

Гайдуки всё ближе.

("Хэй, хэй, хэй! Это мой последний вечер, без друзей, в глухой темнице, без удачи, без вина. Подойди ко мне, Иляна, не томи меня рассказом о погубленной судьбе. Был бы я листом зелёным, я бы рос в лесу широком,

Я бы к осени сгорел.

Был бы я листом осенним, я бы по ветру не бился, я б слетел тебе на грудь.")

– Трогай, - скомандовал Кэтэлин.

Он вновь поплевал на кулаки, подмигнул Кириллу и Злате и, сцепив руки в замок, изо всех сил врезал себе по носу.

8.

– Мо-монахи мы б!-бо-болгарские. Де-детей ведём до-до русской стороны.

Их окружили. Со всех сторон послышались голоса, кто-то громко рассмеялся, запахло крепким табаком и спиртом.

– Заика, что ли?
– длинноволосый черноглазый атаман проехался перед побитой монашьей братией.
– Что с вами стряслось?
– Он натянул поводья, заставил коня пройтись задом, и похлопал его по рыжей лоснящейся шее.
– Ты не дрожи, брат, говори.
– Он часто растягивал губы, не улыбаясь, а будто жуя невидимые удила. Зубы у атамана были как редкие надгробия на монастырском кладбище.

– Кто это вас так?
– спросил второй наездник, помладше. За его спиной невзрачный мужичок в серой кушме вынимал из пачки мариляндские папиросы и крошил их в затёртую, чинёную воском трубочку.

– Г-г-гайдуки на-на-н!-тьфу, н-налетели. Всё отняли, п-п!-побили, б-будто не видите...

Кони перетоптывались и хлопали хвостами, прогоняя слепней.

– Гайдуки?

Феодул беспомощно выдохнул нечто утвердительное.

– А везёте что?

...Щёлк - под рясой Кэтэлин взводит курок до первого зубца. В голубых лучах, сквозящих из прорех полога, блестят глаза девочки Златы.

– Д-детей ве-везём. Ещё съестного п-п-п!-полмешка.

Вдалеке, где над степью собиралась чернота, что-то сверкнуло.

– Гайдуки, говоришь.

Некоторое время они глядели друг на друга - тихо умирающий Феодул и атаман.

– Дети твои по-румынски совсем ни бум-бум? Сандру, глянь, что у них в телеге. Эй, детишки. Понимаете, что говорю? Вы все тут немые?!

...Щёлк!
– как жёрнов, поворачивается барабан и застывает, зажатый пружиной; глаза Кэтэлина превращаются в два смертельных пушечных дула.