Шрифт:
Вот так и вышло, что вся моя жизнь – это четыре стены. Квартира, где мы жили с мамой. Каждая вещь напоминает о моих страданиях. Теперь я свободная. Но мне не легче. Мне горько. Ведь мать любит свое дитя не за что-то, а вопреки. Но все же я теперь выкину ковер. Это память не об отце. Это память о моей боли. Этот ковер будто насмехался надо мной последние десять лет: «Смотри, мечтательница, во что превратилась твоя жизнь! А ведь виновата сама». Нет мечты – нет разочарований от неосуществленности задуманного. Может, и не было бы так горько.
– Проживи свою жизнь.
Эти слова говорила мне моя мама. Она хотела донести до меня некоторую мудрость. Пока они жили с отцом, она всегда любила себя. С такой позицией и согласилась выйти за него. Конечно, она заботилась обо мне с отцом и любила нас. Но она не жила жизнью детей и мужа. Она женщина в первую очередь. С ней надо считаться, про нее надо помнить.
Так она говорила мне, еще совсем юной, и решила повторить это после рождения моего сына. Глядя на меня с ребенком, она сказала эту фразу, чтобы и я своей жизнью продолжила доносить ее мнение о том, как должна жить женщина, чтобы не превратиться в прислугу. У меня начался истеричный смех. Ей повезло. Ее ребенок понимал. Мне можно было объяснить, что мать – человек с желаниями и чувствами.
– Иди объясни внуку, что я женщина и у меня есть свои потребности! – Обычно я так не разговаривала с мамой, но мне так обидно ее непонимание, я даже немного повысила голос: – Он тебя не поймет. Ты не смеешь мне говорить, как я должна жить, потому что ты не знаешь, как это – жить моей жизнью.
Таков был мой ответ. Конечно, обидеть меня не было ее целью. Просто ей хотелось другой жизни для меня, но я свой выбор сделала. И если уж на то пошло, ни разу о своем выборе не пожалела. Было много горести, но пожалеть? Нет.
– Не надо злиться на меня, – она говорила спокойно, явно не хотела конфликта, – я вовсе не враг тебе.
– Извини, ты права, – я стала говорить немного примирительней, – просто я действительно устала и не хочу слушать упреки ни от кого.
– У меня не было цели вывести тебя из себя. Давай просто закончим разговор.
К этой теме мы больше не возвращались никогда. Конечно, неоднозначные намеки она пыталась делать, но напрямую не действовала. Может, поняла, что я могу просто перестать с ней общаться. Несомненно, это далось бы мне с трудом, но на меня и так слишком много свалилось. Я могла бы просто не выдержать натиска даже горячо любимой мною мамы.
Я вернулась от соседки к своему сыну. Вспомнила наш разговор с мамой. Как я должна что-то объяснить мальчику, который не понимает? Он сидит и улыбается. Зубы коричневые от конфет, с подбородка капают слюни. Как объяснить? У меня не получилось даже отнять у него конфеты. Он ничего не знает о своих интересах, а тут мои. Нет, он существо, которое живет инстинктами. Туалет, сон, еда. Зато сейчас он улыбается. Смотрит на меня и улыбается.
Я села в кресло и уставилась в телевизор, совершенно не осознавая происходящего на экране. Вся погрузилась в свои мысли и переживания. А мое любимое чудовище, мое ужасное сокровище на четвереньках подполз ко мне и сел рядом. Кресло было совсем старым, набивка на сиденье совсем промялась, и я положила сверху диванную подушку. Особо удобней не стало, но все лучше, чем было. Если ребенок был спокоен, я вечерами сидела вязала перед телевизором. И ведь я совершенно беззаботно оставляла на столе рядом с креслом клубки со спицами. Тогда мне стало ясно, какая это была беспечность. Пришлось впредь быть более внимательной к вещам, которые в доступе у сына. Совершенно неосознанно он мог навредить мне и, что еще хуже, себе. Так каждый день жизнь преподносит мне какой-то новый урок и непременно повторит его, дабы проверить изученный материал.
Мы так и сидели какое-то время, занятые каждый своим делом. Он облизывал свои пальцы, измазанные в шоколаде, а я думала, чем отмыть кровавые пятна с ковра. С ковра, который в мои четырнадцать лет меня успокаивал, а после этого дня вызывал лишь чувство горечи и тревоги. Но мне не хочется жить своей жизнью, хватает лишь его улыбки. Она и есть моя жизнь. Улыбка моего сына, возможно, даже ценнее улыбки обычного ребенка. Он так редко улыбался, но эта улыбка была настоящей, искренней. Доставал ее откуда-то изнутри себя, значит, она самая подлинная.
Я положила руку на его голову и погладила.
– Ничего страшного, сынок. – Почувствовала, как в горле встал ком. – Мамина боль пройдет. Ты ни в чем не виноват.
Он молчит.
– У тебя так мало радостей в жизни, вон какое удовольствие конфеты тебе принесли. – Я убрала руку с головы и положила ему на плечо. – Прости меня за то, что отобрала их у тебя, мне не следовало этого делать.
Сын не обращал на меня внимания, но это было не важно. Эти слова я говорила больше для себя.
– Мне следует быть к тебе более внимательной. – Слезы уже лились из глаз. – Я обещаю, что стану лучшей матерью, чем сейчас.
Мне было искренне стыдно перед ним. Я взрослый и сознательный человек, и мне стоило подумать, прежде чем предпринимать какие-то действия. О его ощущении реальности я могу только догадываться. Как и о том, какую боль причинила ему, забрав этот пакет, полный удовольствия.
Двадцать лет – немалый срок, но мы прожили их. И теперь я освободилась. Я могу выбросить этот ковер, напоминающий о том ужасном дне. Мы с сыном нанесли друг другу травму: я ему эмоциональную, а он мне – физическую. Я выкину ковер и еще много вещей. На первый взгляд вещи как вещи. Для меня же это орудия пытки. Пытки воспоминанием. В каждом углу квартиры есть эти мины. Я подрываюсь на них каждый день. Переживая заново те события и мучения.