Придя к Максиму, я сварил лапши. А Максим тем временем за сорок минут вылакал пару бутылок водки, закусив все это маленьким кусочком соленого огурца и запив стаканом с колой.

— Ты понимаешь, я не хочу, чтобы что-то менялось в моей жизни, — обратился ко мне Максим.

Про себя я подумал, что хотим мы или нет, жизнь постоянно меняется, и мир Максима, которым он оградился от внешнего мира, не исключение. Даже этот мир меняется и разрушается. Хотя в тот момент я стал лучше понимать его, что не так важно, как выглядишь ты в глазах внешнего мира, твой внутренний мир — что-то более значимое, и несмотря на тот факт, что многим мир Максима казался убогим, в глубине этого мира он был счастлив и спокоен, то есть люди, осуждавшие его образ жизни, по всей видимости, заблуждались.

В какой-то момент Максим услышал, как кто-то скребется в его дверь. Он открыл, и в квартиру вбежал хорек. Лабрадор Тоша загнал его под диван. Бедолага сидел там и трясся до следующего дня, пока Максим не разыскал его хозяев.

— Я жалею, — продолжал Максим, — что вся жизнь прошла при эпохе Путина, может быть, можно было бы еще что-то сделать, — продолжал Максим.

Еще бы не жалеть, моя дочка Маша, родившаяся в 2003 году, вообще представить себе не может, что может быть как-то иначе. При этом она умная и начитанная девушка. А что касается других, то они вряд ли о чем-то таком задумываются. Недавно мы с дочкой ходили получать ей паспорт, так как ей исполнилось четырнадцать лет. Маша тоже мне сказала, что не хочет, чтобы что-то менялось, что пока родители ее обеспечивают, пусть все остается на своих местах, и Путин тоже. Позиция моей дочки близка всему нашему народу, мы боимся изменений, нас этому не учат, что перемены в жизни неизбежны.

Я ответил Максиму в том духе, что, на мой взгляд, Путин — обычный пошляк. Все его проекты, будь то построение либерализма, проведение Сочинской Олимпиады, поднятие патриотического духа в стране, на поверку оказались пшиком. Все плюют и от его либерализма, и патриотизма, и Олимпиада тоже сыграла для страны злую шутку.

— Все те, кто заявляет, что альтернативы Путину нет, через каких-нибудь десять лет проклянут Путина, — продолжил мою мысль Максим.

Через какое-то время позвонила Вика, она также закупила для Максима водки, и я пошел ее встречать, так как она точно не знала, где живет Максим. Я минут десять бегал по соседним дворам в поисках Вики, попутно по телефону матерясь на нее. Я искренне не понимал эту ситуацию, зачем она приперлась, зачем ей нужен Максим?

Ответ был прост. Я сам приучил Вику, что в разврате и пьянстве нет ничего страшного. Я слишком много ей позволял. Женщине нельзя давать свободу, мужчина должен как-то ограничивать свободу женщины, иначе она потеряет в него веру. Вика любила общение, особенно общение под алкоголь. Она с удовольствием общалась с Максом, выпила водки и съела немного приготовленной мной лапши. Мне почему-то была противна эта ситуация, ну раз влюбилась, то уходи к чертовой матери. У самого меня, к сожалению, не хватало духу ее выгнать. С этим сложно смириться, что мир, который ты построил в своей голове, оказался иллюзией.

Раздосадованный и обозленный сам на себя, я оставил Вику у Максима и пошел домой. Дело в том, что она не хотела уходить. В ее голове весь этот мир из удовольствий, и если ты кайфово отдыхаешь, то уходить нельзя. Все же через десять минут после того, как я пришел домой, вернулась и Вика. В голове была иллюзия, может быть, она хотела помириться, поэтому пошла к Максу. Может быть, сейчас она извинится передо мной за свою измену и постарается меня вернуть. Конечно же, это был вздор. Вика пришла и легла спать, раздосадованная, что я помешал ей как следует расслабиться.

Максим пытался, как мог, меня поддерживать после ухода Вики.

— Все проходит, пройдет и это, — говорил он мне.

Теперь мы с Максимом стали видеться и в реале. Передо мной он не комплексовал из-за своего лишнего веса или неубранной комнаты. Теперь в быту Макса все стало просто и естественно, вся буржуазная спесь, что была у него во времена ведения бизнеса, улетучилась. Летом мы частенько сидели с Максимом в его дворе, выгуливая Тошку.

Один раз я даже познакомил Максима со своей дочкой Машей. Максим был верен себе, незнакомому человеку он приукрашивая рассказывал о моих романах, пьянках и мятежной молодости. Моя дочка Маша в этом смысле не была исключением. Все-таки хорошо, что Маша — девушка умная, начитанная и с чувством юмора, и в полном смысле Максиму шокировать ее не удалось. Это была одна из излюбленных его игр — художественная провокация.

Иногда к нашим прогулкам с собакой присоединялась его соседка, алкоголичка Танечка, которая всячески пыталась вызвать наш мужской интерес. Максим мог из благотворительности погладить по сиськам или по трусикам, но большего он не хотел. Максим привык уже избегать женщин. Видимо, у каждого свой запас прочности в отношениях, Максиму для этого хватило одной жены, а некоторые не могут угомониться и после смены десятка партнеров.

За неделю до его смерти я тоже гулял с Максимом. Мы зашли в аптеку за обычными его лекарствами. Максим часто покупал различных травяных настоек на спирту и медленно их употреблял в течение двух-трех дней. Потом, неожиданно, Максим попросил купить ему пару бутылок пива. Для меня это было странно, в течение многих лет Максим ничего кроме водки не употреблял. Да и водку в последние годы он пил очень и очень редко. Ему удалось побороть свою зависимость от алкоголя. Конечно же, я купил ему пару бутылочек «Ловен Брау». Ничто не предвещало беды, мы попрощались, я пожелал ему беречь себя и пошел домой.

Максим умер в ночь на десятое декабря 2017 года. С ним случился инсульт, а скорая в больницу его доставить не успела. Как всегда, той ночью он играл в какую-то стратегию со своими друзьями по интернету. В какой-то момент ему стало плохо, а интернетные друзья вызвали скорую.

Так что смерть его получилась очень интеллигентной, он никого не потревожил, не побеспокоил, перед смертью не болел, все было как обычно. От жены он ушел лет десять назад, последние годы жил с мамой. И хоть он вел затворнический образ жизни, выходя на улицу только ради прогулки с лабрадором Тошей, но чувствовал себя счастливым человеком. «Я хочу, чтобы ничего не менялось», — говорил он мне за год до смерти.