— Как ты, милочка? — спросила Сара.

— Все прошло легко, Сара! — Матушка сияла, посматривая на Пэта.

Тот спросил, больно ли было.

— Больно?! Да у зубного врача куда больнее!

— Ой, — сказал Пэт, — вот здорово!

— И чего я боялась, Пэт? Я могла бы родить целую сотню!

Посетители засмеялись. И Старая Мэри, и Лиззи, и Сара. Только матушка и Пэт не смеялись и не сводили глаз друг с друга и со своего ребеночка.

Часам к шести вечера обезболивание перестало действовать. Матушка лежала в постели и плакала. Она почти не могла шевелиться. В течение следующих нескольких часов страшная боль пронизывала тело, даже если чуть приподняться на койке.

Когда матушку выписали из госпиталя, походка у нее была, как у ковбоя, и она думала, что у нее больше не будет детей.

Кэролайн впервые столкнулась со сверхъестественным где-то в шестидесятые годы. В то время сложилась целая система: мужчине, чтобы прокормить семью, приходилось воровать. Сегодня крали уголь, завтра — картошку, послезавтра — опять уголь. Даже если у мужчин была работа, денег на прокорм семьи все равно не хватало. А надо позаботиться, чтобы в очаге горел огонь и на столе была жареная картошка, а не только хлеб с колесной мазью (так папа называл маргарин). Нас тогда было пятеро или шестеро, и на подходе был еще кое-кто. Для матушки канули в прошлое боли и походка ковбоя. К сожалению, бедность для работающих классов Шотландии в прошлое не канула. Дома в Кирквуде и сейчас сырые и проваливаются в заброшенные выработки.

Помню, как матушка напевала в гостиной, посматривая в окно, не возвращаются ли мужчины с углем, украденным на кирпичном заводе. То и дело она прижималась щекой к стеклу, чтобы как следует разглядеть, как папа идет по улице с собакой Кимом у ног и армейским вещевым мешком, полным угля, за плечами. На дело папа отправился с Харнсом, у того тоже масса детей. Помню, как сверкали у матушки глаза на фоне черных ночных стекол — единственные две звезды на черном небе. Она мурлыкала песенку — как и всегда. Она и сейчас все время напевает.

— О Мэри, вот Лондон, прекрасно все в нем, и люди там трудятся ночью и днем…

Кэролайн пела эту песенку своей кукле, стараясь в точности копировать матушкины слова и интонации. Куклу звали Крошка Плакса. Если бы вы были девочкой и хотели куклу, то ничего лучше и представить себе невозможно. Вся штука крылась в том, что Крошка Плакса проливала настоящие слезы. Помню, когда свет отключали, пламя свечи так и переливалось в слезах куклы. Просто жуть! Белая кожа куклы была как у мертвого ребенка. Это меня пугало. Я вообще боялся многого, но пуще всего мертвых детей. По-настоящему боялся, без дураков. Энджи говорила, что видела, как кукла самостоятельно ползает по полу, но когда она об этом сказала матушке, та ее отшлепала, а отец Дайвэнни наложил на Энджи покаяние: десять раз прочесть «Аве Мария».

Матушка перестала петь и приветственно замахала рукой. Стекло запищало. Из темноты донеслось басовитое гав-гавКима. Я встал на цыпочки и вытянулся, чтобы выглянуть в окно. Остальные дети тоже прилипли к окну. Ох и хороша же хозяюшка была матушка! Как она любила Пэта, как заботилась о том, чтобы накормить детей да обогреть дом! Пусть такая жизнь примитивна, только во многих отношениях она лучше, чем та, которую вынуждено было вести следующее поколение.

Входная дверь скрипнула, и ночь вторглась в комнаты. Ковров у нас по тем временам не было. Папа пронесся к черному входу как холодный темный смерч. Послышался металлический скрежет, затем шум угля, пересыпаемого в ящик.

В проеме входной двери замаячила миссис Адамс. В руках она держала большой кусок мяса в оберточной бумаге, перевязанной бечевкой. Сквозь бумагу проступала кровь. За миссис Адамс следовал Ким и пытался ухватить мясо зубами. Кроме меня, его никто не заметил.

— Мороз Красный Нос навестил нас сегодня ночью. Вы, детишки, уж лучше погрейтесь у огонька, пока мамочка готовит вам ужин, — сказала миссис Адамс.

Она выговаривала слова не так, как мы. Она говорила «мэгзин», а мы — «магазин». Она говорила «уныз», а мы — «вниз». Она говорила «старай», а мы — «старый». Она говорила «мраз», а мы — «мороз».

Опять грохот. Это угольный ящик миссис Адамс (она была вдова) получил свою порцию уголька. Вот почему папы так долго не было дома сегодня ночью: он тащил два мешка с углем. За это миссис Адамс принесла нам мяса из мясной лавки. У нее были прекрасные отношения с мясником.

Миссис Адамс передала пакет с мясом матушке. Несколько кусочков упало, и Ким поймал их на лету. Поспешное чавканье слышалось, пока он не скрылся в кухне.

Папа вернулся к входной двери, весь красный и сияющий. Он выбрасывал пар из ноздрей, будто бык, улыбался и потирал руки. Миссис Адамс поблагодарила папу и пихнула в зад мистера Хариса, который курил на крыльце, перегнувшись через перила, и громко, как газетчик, кричал — звал своих сыновей:

— Р-ооо-нниии! Дже-еее-йми!

Ронни и Джейми вынырнули из темноты. Они без лишних слов притащили по заплечному мешку угля каждый. Откуда-то появилась Старая Мэри и произнесла скрипучим шепотом:

— Завтра вечером новая поставка.

Старая Мэри работала на кирпичном заводе в дневную смену. От нее мы узнавали, когда будут поставки. У меня даже волосы на голове встали дыбом. Мы все понимали, что значит эта новость. Уголь-то таскали с кирпичного завода. Чтобы попасть туда, надо было пересечь железнодорожный мост и забраться по крутой насыпи. Иногда ты еще на полпути на мосту, а поезд уже идет. Тогда прижимайся к перилам, повисая над стофутовой пропастью, и пусть заплечный мешок с углем будет тебе противовесом.