Чем безумнее ей казался этот план в последнее время, тем незауряднее она представлялась сама себе в детские годы. Однако на этот раз, глядя на свой план, Роза решила, что на самом деле в нем заложен глубокий смысл. Почему бы ей не попробовать осуществить его теперь? Если он был задуман тринадцатилетней девочкой, то сейчас воплотить его в жизнь было бы легче, а не сложнее.

Цирковая труппа давала представление «Леда и лебедь». Роза смотрела, как девушка подпрыгивает с мускулистых плеч мужчины, делает в воздухе двойное сальто и возвращается на его мощные плечи. Ни один ученый на земле не был в состоянии объяснить, как оказался возможным такой номер. На сцене, видимо, была другая атмосфера. Сцена становилась как бы другой планетой. Там в атмосфере был не кислород, а печаль. Печаль была плотной, вроде как жидкой. На сцене человек мог гораздо выше подпрыгивать, а иногда даже зависать в воздухе.

Большинство из нас скрывают свою печаль, подумала Роза. Но артисты печалятся на публике. Ей была по душе их откровенность. Они раскрывали свои сердца и души. Артисты обнажали все чувства – независимо от того, насколько они были незначительны, жалки или странны, – и воздавали им должное. Как будто каждый выполненный ими трюк представлял собой попытку самоубийства, доказывая тем самым, что на деле можно выжить наперекор человеческому опыту.

Цирковые артисты были обнажены в значительно большей степени, чем Роза, когда она снималась в порнофильмах. Сомнений в этом не было никаких. Смотреть на это было гораздо тяжелее. Роза знала, что может создать еще более дерзкое собственное представление, поскольку печаль имеет совсем другие, чудесные стороны. Если человек не чувствует печали, он никогда не сможет ощутить некоторых оттенков счастья, сострадания, мучения и озарения. Печаль несет в себе все оттенки истины, позволяющие человеку испытывать радость. Роза вспомнила, как они с Пьеро читали объявления о представлениях гастролирующих цирковых трупп. Они приезжали из многих дальних стран и городов, таких как Польша, Новый Орлеан, Москва, Лондон, Бомбей и Гонконг.

Ей хотелось создать такую труппу в Монреале. Чтобы побуждать людей воображать, какая она – жизнь на заснеженном острове. Где нет ничего, кроме рыдающих беременных девушек. Где можно переспать с девушкой, на которой, кроме меховой шапки и носок, нет другой одежды. Где есть церкви, где есть кони, слишком много детей и слишком много снега. Где каждый человек влюбляется только раз в жизни.

Она решила найти себе партнера. Он должен был где-то выступать, потому что без этого не мог жить. Он должен был быть печальным клоуном в каком-нибудь скромном спектакле. Как только эта мысль пришла ей в голову, выгнать ее оттуда она уже не могла. Роза вышла из театра. На улице шел град, как будто кто-то опрокинул с полки банку с леденцами.

За неделю она посмотрела семерых клоунов. В понедельник Роза пошла в театр, где на всех стенах были нарисованы голубые небеса, по которым плыли кучевые облака.

Там выступал клоун, чье представление было от начала до конца построено на использовании прожектора. Прожектор выключался, а когда его снова включали, клоун представлял совсем другую сцену с другими декорациями и реквизитом. В темноте он еще успевал переодеться. Он сидел на верхней ступеньке приставной лестницы. Он спал, лежа под одеялом. Он сидел на стуле и читал роман. На нем был поварской колпак, он помешивал суп в кастрюле. Его выступление казалось Розе почти чудом. Он виделся ей своего рода атрибутом света, потому что исчезал, а потом возникал вновь, когда свет включали и выключали.

Роза смотрела, как артисты скрываются за кулисами, но клоуна среди них не заметила. Она прошла за сцену и постучала в дверь гримерки. Ей открыл клоун. Он выглядел немного поддатым, на нем были штаны, а рубашку он уже снял. Он почти стер грим, но лицо оставалось призрачно-бледным.

– Меня просто потрясло ваше представление.

– Ничего особенного оно собой не представляло. Раньше у меня была жена, которая работала с освещением. Мы прожили вместе много лет и на удивление синхронно выполняли наши действия. При этом возникало впечатление, что я какое-то сверхъестественное существо. Мне бы хотелось, чтоб вы могли посмотреть те наши шоу.

Он налил им по стопке джина.

– Но как-то раз я ей изменил. Поначалу я думал, что она нарочно включает и выключает прожектор невпопад, не в то время и не в том месте. Но знаете, потом я понял, что это происходит потому, что я предал ее доверие.

Джин в стопке Розы показался ей малюсеньким спокойным озером. Она поднесла стаканчик к губам и пригубила обжигающий напиток. Она тут же расслабилась, и на нее напала болтливость.

– Мне кажется, клоуны чувствуют последствия происходящего острее других людей, – сказала Роза. – Мы, клоуны, больше, чем жизнь. Мы всё рассматриваем как под микроскопом. Я так думаю, что если хочешь стать лучше как артист, сначала ты должен стать лучше как человек. Как еще можно выразить целомудрие – это ведь то, к чему стремится каждый клоун?

Клоун кивнул.

– Спасибо вам за понимание. Мне ваша философия очень полезна. Я бы очень хотел увидеть ваше представление.

– Я в поиске своего партнера. Он немного не от мира сего. Всегда делает что-то замечательное, что-то особенное, например балансирует тарелками на голове.

– Интересное представление идет в «Нептуне». Там клоун выступает, постоянно сидя в ванной.

– Спасибо. Схожу на него посмотреть.

– Приходите еще на мои выступления.

На прощание он ей подмигнул.

Между тем Пьеро в поисках Розы заглянул в студию, где снимали порнофильмы. Он спрашивал там людей о девушке с черными волосами, которая смотрела прямо в камеру. Ему сказали, что ее звали Мария, но она откликалась только на имя Роза. Еще ему сказали, что она больше у них не работает. Как-то раз она постучала к ним в дверь, придя неизвестно откуда, а потом с такой же решительностью ушла в никуда.

Повернувшись, чтобы уйти, Пьеро заметил сидевшего на табурете мужчину с длинными усами, в носках и шортах, за обе щеки уплетавшего бутерброд. Он часто играл роль домовладельца, вышвыривающего жильцов на улицу.