— Слышишь? Шум, треск.

Хрустов, прикрывая и открывая глаза, пробормотал:

— Шум и натиск. Или как, Лёша? Гейне с друзьями группу организовали…

— Не помню, — раздраженно ответил Бойцов. — Не о том говорим. Плохо дело, друзья мои. Все мы попадаем под уголовное дело. Приехали отдохнуть, называется. Бл…дей вызвали.

— Каких бл…дей?! — побледнев, затопал ногами губернатор. — Это… это наши комсомолки, чтобы дух поднять! Они бы спели!

— Теперь мы споем.

Хрустов закрыл уши ладонями, простонал:

— Как же мы изменились! Господи боже мой!.. Что с нами стало?! А ведь были хорошие, честные ребята…

— Хорошие?.. — повернулся к нему и словно дерево проскрипел Валерий Ильич. — А не ты на полях своей летописи написал: всё ложь!.. И нынче всё повторял…

— Ложь была… — тихо согласился Лев Николаевич. — Но была она как… пароль. А жили по правде. А сейчас правда пароль… зато всё наоборот… И самое ужасное — так поколение за поколением… Что за страна?! И ведь не бежим все сто пятьдесят миллионов отсюда, как от чумной… и не потому не бежим, что нету ног… а потому что любим, любим… За что? И когда она убивает, кричим: «За что?!» И себя спрашиваем: «За что?!» Только потому, что здесь родились?

Бойцов вздохнул:

— Я бы утешил тебя… что во всем мире, а может и во вселенной, всё движется по ленте Мебиуса… мы еще вернемся когда-нибудь сюда в виде мирных и честных коров или голубоглазых бабочек… но в это надо верить… — Алексей Петрович хмыкнул. — Но даже если сам веришь, земного судью не убедишь, что ты бабочка.

Ищук ругнулся сквозь зубы, пригнул голову и бегом, боясь нового толчка, вынес из столовой бутылку водки и два стакана.

— Кто со мной?!

Маланин, продолжая смотреть на Никонова, протянул руку.

— Правильно, Владимир Александрович. Там разберемся.

Сергей Васильевич хотел что-то сказать, но только злую слюну прожевал.

— Нас может спасти, — продолжал Алексей Петрович, — если только где-то рядом произойдет еще бо’льшая беда. Но я бы этого не желал.

— Да ничего там не должно случиться, — негромко повторил Васильев. — Ну, дождь… наверное, уж точно льется через край… Валерий, что скажешь?

Туровский только судорожно вздохнул, поджав ноздри, и замер.

— Может, зайдемте в дом? — кивнул, дрожа, массивный Маланин. — Не бетонный же… если и треснет, не завалит…

— А загорится? — Тарас Федорович кивнул на небо, и в эту именно секунду оно разорвалось пополам прямо над головой, полыхнув пламенем, и жутким, и знобящим, как само небытие…

— А давайте анекдоты рассказывать… — Владимир Александрович посмотрел на свою растопыренную пятерню и ничего не вспомнил. И снова зарыдал. — Я хотел как лучше!..

Васильев толкнул в бок Хрустова.

— Лев, ты же умел смешить до слез! Как вспомню те наши грозные годы — начинаю хохотать: сразу вижу тебя. Как ты говорил? Сала много в стране, а мыслей мало. Вот если бы членам Политбюро хоть иногда дрова колоть, мозги бы встряхивались — и хорошие идеи рождались…

— У него сын в больнице, — буркнул Бойцов и обнял за плечи друга. — Держись.

45

Под утро мы устали маяться на ногах под дребезжащей крышей крыльца и рискнули, перебрались в круглый зал, сели поближе друг к другу на стульях и на диванчике под сверкающим время от времени зеркалом и забылись. Кто водки напился от страха и угрызений совести, кто — валерьянки из бутылочки Туровского (Хрустов и сам Туровский). Семикобыла, как сидел мешок мешком на диване, так и далее дремал, всхрапывая и всхлипывая, при этом открывая совиные невидящие глаза.

По приказу губернатора егеря вновь включили дизель, и во всех комнатах дачи горел яркий электрический свет, который как бы усмирял влетающий в дом свет молний.

Молчаливый охранник Владимира Александровича ушел в сауну хлестаться веником. Егеря там же где-то пили подаренный им ящик водки. Слышалась песня:

— Гори, гори, моя звезда…

Звезда любви приветная.

Ты у меня-я одна заветная…

Другой не будет никогда-а…

Ливень лил и лил по-прежнему, но гром уже стихал, огонь небесный бегал все больше вдали, в северной стороне, над ГЭС…

Дай бог, чтобы все там обошлось.

Нас разбудил вороний крик Маланина:

— Ищук! Связь наладилась. Вызывай своих!..

На небесах, во мраке еще дождливого утра что-то уже высвечивалось над горбатой горой с названием Орел — там словно орел присел, сложив крылья.

Тарас Федорович, скалясь от возбуждения и тревоги, роняя и поднимая трубку (слава богу, с мягкого ковра!..) набирал номера своего завода: