Это был диковинный сбор, долгий и неуютный. И пусть его пафос и цель были, мягко говоря, туманны, никто не хотел тянуть резину, задавая вопросы. Когда бегуны выстроились в очереди к своим автобусам, писака с блокнотом и ручкой наготове обложил Чака Хэттерсли со всех сторон и вопросил по-репортерски, в чем, по его, Чака, мнению, заключалась суть, квинтэссенция длительного совещания.

– Нельзя, – незамедлительно резюмировал Хэттерсли, – сосать губки.

После обеда их ждало, если верить мистеру Мудэ, великое изобилие дворца и пагод, которые считались обязательными к осмотру теми, кто посетил Пекин впервые. Журналисты пожелали узнать, нельзя ли вместо этого съездить в комплекс, где живут китайские бегуны. Мудэ сказал, что остаток дня участникам забега от КНР предписано отдыхать. Тогда журналисты захотели глянуть на Стену Демократии [191] . Мудэ объяснил, что Стены Демократии больше нет. Отобедавший на халяву растрепанный Шмелый Блин, на глазах обживаясь в компании собратьев по второй родине, объяснил, что стенка-то сама по себе есть, но покрыта она рекламными щитами, которые расхваливают холодильники с поддонами для яиц. Никаких тебе кустарных плакатов с выражением несогласия и протеста. Мудэ счел необходимым пояснить, что дурацкие плакаты только сеяли в народе смущение.

– Если у кого-то имеются замечания, можно написать о них напрямую в правительственные организации.

– Верно, – согласился Блин. – Лучше сеять смущение в чиновниках. Это люди закаленные.

– Ну да. – Мудэ вновь развернулся улыбкой к журналистам. – Возможно, вы желаете заехать в магазин «Дружба» [192] , перед тем как мы отправимся в Запретный город? Там продается кока-кола.

Журналисты предпочли бы разведать все своим ходом, однако они ластились к Мудэ в надежде получить разрешение следовать за марафонцами на такси, а не пинать балду два часа кряду на старте/финише с прочей прессой, и потому решили постараться и сохранить Мудэ в благости.

А если благость была ему неведома, по меньшей мере удержать от гнева.

Ибо под западным костюмом и терпеливой восточной улыбкой явственно начинало бурлить раздражение. Хотя мистер Мудэ не обмолвился о том ни словом, все понимали, что, какое бы расположение он ни испытывал некогда к мистеру Блину, ныне оно быстро сходило на нет. Приобретая билеты в приманки для туристов, Мудэ уже не включал растрепанного студента в число подопечных. Блин должен был выкладывать за право попасть в Запретные города и Летние Дворцы свои кровные фэни. Когда Блин вконец обесфэнился, выкладывать свои кровные за него стали журналисты. Глядя на такие дела, мистер Мудэ дергался и ерзал в непривычных ковбойских одеждах.

Экскурсия приняла неприятный для мистера Мудэ оборот: слишком часто гоготали янки над сардоническими замечаниями Блина о пекинском бытии; слишком много было разговоров, из которых Мудэ исключали, особенно о забеге.

– Вы тоже бегаете, мистер У?

Они покидали парк Бэйхай с его белой ступой и выходной суматохой: пестро разодетые школьники носились повсюду, словно сбежавшие цветы. Мудэ отметил, что парк славен безмятежной красотой, кою хранит много веков; Блин вклинился с кратким изложением событий недавнего прошлого, о которых мистер Мудэ предпочел не упоминать. Еще два года назад, поведал Блин, парк был наглухо закрыт для простых людей, сдающиеся напрокат гребные лодки не волновали бархатную гладь его пруда, а огромные ворота парка были зарешечены и снабжены караулом. За них не пускали никого, кроме супруги Мао и ее личных гостей.

Блин объяснял, какой это кайф: много лет ты бегаешь трусцой мимо запрещенного рая, а в один прекрасный день двери внезапно распахиваются, и тебе разрешают бегать внутри, – когда мистер Мудэ перебил его вопросом про бег.

– Дьявольски верно: бегаю, – ответил Блин. – Один из героев вашего города. Три года в Пекинском универе. Приходите в гости, Мудэ; приму вас с распростертыми.

– Бегаете на время?

– Бегал на пятерки и десятки. В школе был первым на дистанции полтора кэмэ.

– Вы наверняка участвуете и в завтрашнем героическом забеге?

– Увы. Героическим бегунам завтрашнего дня не светит компания Шмелого Лу.

– Но вы же записывались? Такой любитель спорта, как вы, живущий в Пекине…

– Пропуск по приглашениям, мистер Мудэ… помните?

– Ах, верно, – припомнил Мудэ. – Я и запамятовал. Какая жалость, мистер У.

Блин приспустил синие очки и всмотрелся в лицо Мудэ; невозможно было понять, какие чувства охраняла эта улыбка – сочувственное ли молчание, снисходительную ли усмешку или что еще.

– Подбейте их на полтора кэмэ по периметру Тяньаньмэнь – типа Мили Пятой авеню в Нью-Йорке [193] , – тогда и увидите, как я рву свою тощую желтую жопу.

– Я получил бы великое удовольствие.

Чтобы вызволить Блина из беды, редактор спросил, нельзя ли съездить на спортплощадку универа, поглазеть на занятия; вдруг удастся застать тренировку по бегу? На этот раз колебался Блин, а Мудэ неожиданно поддержал инициативу. Правда, признал он, уже сделаны все приготовления к банкету, но отчего бы его не пропустить и не отправиться с мистером У на тренировку легкоатлетов? Внезапная перемена в Мудэ ошеломила всех – и слегка встревожила. Когда Мудэ выгрузили у безликого кирпичного дома, к которому он направил шофера, Блин откровенно струхнул.