Потом, когда Блину осточертели и звездно-полосатые войнушки с узкоглазыми за границей, и показушно-либеральные покаянные плачи в самой Америке, родители перевели его из Питсбурга на родину, в Пекинский универ, где преподы стали называть Блина «Би». Би Лин У. Потому что в заявлении он написал свое имя с инициалом «Б.». Члены же легкоатлетической команды именовали Блина «Шмелый Лу», за что нужно сказать спасибо упрямой девице из Сиднея, единственной (кроме Блина) из разношерстного отряда говорившей по-английски.

– Шмелый Луи, ты ж такая вся из себя боевая черноглазая пчелка, – объясняла она, играя словами, что типично для австралийцев, – и сдается мне, ты скорее из тех, кто спринтует с цветка на цветок, а вовсе никакой не стайер.

Действительно, в питсбургской команде Блин бегал стометровку и 200 метров по виражу. Да и то средненько. На длинные дистанции Блин перешел, когда его рывок пригасили возраст и нерешительность. В Китае же спортивная карьера Блина пошла в гору. Современные американские представления о витаминах, спортивной обуви и технике тренировок сделали его первым в забеге на полтора километра во всех восточных провинциях. Личные рекорды Блина, очень посредственные для Штатов, вели к финишным лентам и уважению. Блина уважали все, кроме этой засранки австралки.

– Шкандыбай! – орала она, когда он шел на последний круг 1500-метровки, и трясла часиками. – Ты бьешь рекорд Мэри Декер [180] , мой маленький Шмельчик, так шкандыбай же!

А теперь американские журналисты – после того, как им представили мистера Б. Лина, – называли его «Блин».

Блин Крючби [181] .

– Валяйте, паясничайте, – предостерег он трио, – пока я не сдал вас всех как агентов КГБ.

Фотограф тряхнул головой.

– Никто на это не купится, Блин. Мистер Мудэ сказал, что мы ведем себя по-господски, точь-в-точь как американские капиталисты.

Переводчика Мудэ приставили к американской прессе по случаю грядущего события. Ему было сорок лет, он отличался утонченным вкусом и носил безупречно западные прическу и прикид. Как на день забега решено было снять славные портреты Маркса и Энгельса, так и Мудэ в порядке рекомендации велели вместо серого костюма Красной угрозы [182] надеть что-нибудь такое, что вызовет у американского зрителя меньшее омерзение. Какой-нибудь западный наряд. И мистер Мудэ заказал у портного зеленовато-голубое западное облачение, щедро украшенное перламутровыми пуговицами и расшитое мордами длиннорогих техасских быков. Под синими отворотами блестели ковбойские сапоги, сделанные на Тайване. Заколка для галстука в форме шестизарядника удерживала шейный платок у самой глотки. В «Хи-хо» [183] мистер Мудэ смотрелся бы как родной.

Впрочем, в таможенном терминале Пекинского аэропорта его прикид никого не развеселил. Если на то пошло, Мудэ приобрел совсем уже зловещий вид, особенно когда в темпе вальса провел журналистов мимо таможенников, проронив лишь: «Дипроматические».

С самого начала было ясно, что английский Мудэ не по нраву. Но ему поручили выучить этот гнусный язык, а значит, некий тест выявил талант Мудэ именно в этой области; следовательно, английский был ему по зубам; поэтому-то Мудэ его и превозмог.

В итоге он мог переводить – на свой неуклюжий манер, – но не способен был толком общаться. Он не мог болтать. Он не мог шутить. Он мог только улыбаться и говорить «нет», или «нельзя», или «очень жаль, боюсь, это невозможно».

Вот почему журналисты так обрадовались, наткнувшись в гостиничном холле на Блина, который читал комикс про Человека-Паука и слушал маленький пленочный магнитофон, игравший «Забей» группы «Диво» [184] . Журналисты резко притормозили, чтобы разглядеть это диво получше. Перед ними стоял юный китаец: тонкие синие очки, короткие штаны и «ежик», не стриженный так давно, что волосы сбились в случайные пучки, стоявшие торчком. Журналисты впечатлились.

– Ну не чудный ли сюрприз? – зааплодировали они. – Панк-пекинес!

– Крутая круть, – отвечал Блин. – Свора псов-янки, сбежавших с живодерни. Вы присаживайтесь. Я вижу, вы вот-вот угостите бедного студента выпивкой.

Употребив энное число коктейлей «джин-рики» [185] пополам с идеологическими спорами, журналисты завербовали Блина в качестве посредника, посулив бесплатные кроссовки и обещав не упоминать его имя в статьях.

– Спокуха, – заверяли они его. – Мы никому не скажем, что Блин Крючби сбежал на Восток.

Они ударили по рукам, и с этого момента Блин следовал за журналистами. Мудэ нововолнистое прибавление к эскорту не встревожило, наоборот – он пытался выжать этот лимон по максимуму. В известном смысле Блин предоставил мистеру Мудэ возможность сделаться непостижимее прежнего. Тот обнаружил, что можно переправлять бестолковые вопросы Блину. Будучи спрошен: «Как спортивная академия отбирает студентов?» – или: «Будет ли в Китае судебное разбирательство, если, скажем, безумный водитель автобуса переедет велосипед?» – или: «Зачем Китаю этот марафон вообще?» — Мудэ пасовал эти непростые вопросы кратким кивком: «Мистер Б. Лин вам объяснит».