Кроме десятка несушек, никакой другой живности Марья давно не держала. Набрав в чашку проса (спасибо соседу Ваньке, что на прошлой неделе привез), распахнула настежь надворную дверь и неторопливо, бочком, опираясь одной рукой о стену, стала спускаться вниз по порожкам. Посетовала, что не нашла время попросить сына Виктора, когда тот приезжал погостить из города, приделать к порожкам поручни, без которых с больными ногами спускаться стало просто невозможно.

Ветер успокоился. Во дворе свежо и покойно. Лучи солнца лежат пока что в верхушках деревьев, крышах домов, сараев, но скоро они опустятся вниз и обогреют весь двор, сад, заглянут в окна избы. Все вокруг наполнено теплым туманным блеском. А может, ей просто так кажется и никакого тумана нет. Ночью переживала за старую избяную крышу, вдруг да ветер раскроет, но крыша и на этот раз выдержала.

Замутненными, уставшими от бессонной ночи, глазами Марья оглядела двор и старый сад. Поохала, увидев, что натворил ветер -- сыну теперь пилить да пилить. И уж совсем расстроилась, не заметив за плетнем старой яблоньки, что еще до войны сам муж Иван посадил. От той яблони оставалось куста три, не больше, да и те от прививок, причем давних, теперь и их нет. Вспомнила, как перед войной муж делал под яблонькой детям качели и люльки; ребятишки играли, а они, молодые еще, упоенные любовью, сидели на лавке и вместе с ними радовались.

Хотела пройти в сад, потом на огород, но сердце так забилось, что, поставив чашку на землю, вернулась к избе и привалилась спиной к порогу. Вспомнила, как вернувшийся из армии средний сын Виктор строил избу. Перед этим долго мотался то в город, то в район: лес выписал, досок напилил, шифер купил. Отстроившись, Виктор женился и переехал с женой в город к старшему брату Михаилу.

В то время младшего, Гришу, из армии ждала и дочь была еще жива. Теперь вот одна. Нет, дети и внуки не забывают, в гости наезжают, правда, больше летом, когда в саду и на огороде есть чем поживиться. Смеха и веселья тогда на ее подворье хоть отбавляй. То и дело слышишь: "Ой, бабушка, как у тебя тут здорово! Мы, бабушка, всегда к тебе приезжать будем!.." Да, летом-то хорошо, но за летом наступает осень с непролазной грязью, а дальше -- зима с метелями и снежными заносами. Ох и тяжко бывает в ту пору одной, о чем только длинными ночами не передумаешь.

Мысли прыгали, спешили, словно боялись куда-то опоздать. О чем это она? Ага, дети, внуки, двор, огород... Огород у нее хороший, картошкой пока что всех своих "городских" кормит, да и не только картошкой. Двор тоже что надо -- просторный, ровный, густо покрытый травой-муравой. Из строений, правда, ничего особенного -- сарай для топки в зиму, да курятник, а в нем -- погребок. Двор огорожен плетнем, но он латан-перелатан. Надо б и сейчас кое-где подправить, а то куры к соседям убегают и несутся там. Когда-то во дворе свадьбы справлялись, но теперь это вспоминается как давнее-давнее. В последний раз младшего Гришу женила. С соседнего села невесту приглядел, а потом и сам жить туда перебрался. Нет его теперь -- умер. Посиневшие губы еле слышно прошептали: "Гришенька, сынок ты мой родненький, прости, что так долго задержалась! Мне бы вместо тебя в могилке лежать, а тебе --деткам и внукам радоваться..."

И дочки единственной тоже нет в живых. Если б она так рано не умерла, не пришлось бы на старости лет маяться. Нет, видно, на роду так написано. Когда-то соседи завидовали на детей -- вон какие они у нее хорошие: работы не боятся, исполнительные да совестливые. Теперь ни дочери, ни сынов рядом нет. Может, и сама перед ними в чем виновата? Но в чем?..

Сколько ни думала, ни гадала, никакой вины за собой не припомнила. Значит, сама жизнь так распорядилась. Виктор не раз говорил, что детей и внуков учить надо; к тому же устроиться на работу в городе куда легче. В деревне что? Школа за семь километров, больница там же -- попробуй доберись. Отдохнуть молодым негде, да и платят негусто. Правильно говорил Виктор, так оно в жизни и есть. Молодые хотят жить где лучше, а у нее теперь выбор один -- на кладбище...

После горьких раздумий как всегда начинало щемить сердце и болеть голова. "Почему, -- не раз спрашивала сама себя, -- почему в жизни такая несправедливость?.." Был муж -- война унесла. С его потерей всего лишилась: опоры и спокойствия, ласки и любви, а главное -- уверенности в завтрашнем дне. Мыслимо ль одной поставить на ноги четверых детей? Это ж не за день и не за год! Чем измерить этот труд? Но -- поставила, испытав с ними голод и холод, одиночество и унижение. И самой-то было не больно много годков, только б жить да радоваться, но какая уж тут жизнь? Думала, подрастут дети и станет легче. Шли годы. Подрастая, они помогали на огороде, работали в поле, чуть-чуть вздохнула, но ненадолго...

Однако сколько ж можно сидеть как вкопанной? Повспоминать, чай, можно и ночью, когда никто не мешает, думай себе в постели сколько в голову влезет, прикидывай мозгами туда-сюда. Пора и делом заняться -- кур наконец выпустить, накормить их, ишь, как раскудахтались ее поджидаючи.

А кому же нажитое достанется? Совсем об этом не думала, даже с детьми не нашла время обговорить. А надо бы. Успокаивало то, что богатств никаких особых не нажила, избу с подворьем, в случае чего, дети продадут, а деньги между собой поделят. И будет тут жить кто-нибудь другой. Э-хе-хе... Не так хотелось бы, не так. Не о том с Иваном когда-то в молодости мечтали...

Попыталась встать, пойти к курятнику, но сердце забилось так, будто ему места в груди не хватало. Ноги подкосились, и она вновь бессильно опустилась на порожек. Какое-то время не двигалась, вдыхая утренний воздух. Отдышавшись, решила к курятнику не ходить, а хоть кое-как, ползком, но добраться до лежака. И что удивительно -- о смерти думала спокойно, как о чем-то вполне обычном и неизбежном. Хватит -- нажилась и намучилась. Сколько можно колготиться, переживать за детей, внуков, правнуков? Пора и на покой. Со словами "помоги мне, Господи" на четвереньках заползла поначалу в сени, потом, отдохнув, перебралась в избу. Дверь закрывать не стала, уж кто-нибудь из соседей завтра да заглянет.