Здесь, в этих подземных сумерках, было тепло зимой и прохладно летом, а к запаху материнских масляных красок и скипидара примешивался аромат сосны и стекла от рождественских украшений, сваленных в углу. Это была сокровищница старинных вещей, обломков прошлого, забытых предметов. Все это лежало на полках или вдоль стен, покрытое тонким слоем подвальной пыли, бетонной перхоти, укутанное вуалью паутины с паучьими яйцами на ней.

На массивном деревянном верстаке Деда, снабженном тисками, стояли банки из-под кофе с ржавыми гайками, болтами и гвоздями, лежали рубанки, напильники, гаечные ключи, уровни с их навечно запаянными в стекло маленькими желтыми пузырьками. А поверх всей этой беспорядочной кучи инструментов, словно брошенной в разгар капитальнейшего из всех ремонтов, лежала удлиненная, изогнутая джонка, вырезанная из бычьего рога. У нее были паруса цвета опаленной бумаги, сделанные из тонких костяных пластин, а экипаж был представлен маленьким человечком из черного рога, который одной рукой держался за румпель; на голове его была широкополая рабочая шляпа. Дед говорил, что купил эту диковинку в Сингапуре, когда путешествовал по миру на торговом судне. Продала ему эту лодочку женщина, которая, взяв яйцеобразный кристалл, показала Деду мою мать — маленькую танцующую девочку — за много лет до ее рождения.

К трубе, которая проходила вдоль дальней стены, а где-то за пределами дома соединялась с городской канализацией, были прислонены картины мамы: «Снега Килиманджаро», автопортрет в темном коридоре со мной — еще младенцем — на руках, цветущие кусты дендрария Баярда Каттинга, [14] марина и вид на мост Каптри. [15] Все цвета были приглушенными, изображения проявлялись в поле зрения медленно, словно призраки, приближающиеся к зрителю из тумана.

Книжный шкаф, прислоненный к перилам лестницы с правой стороны, был битком набит отцовскими книгами по математике и тетрадями, каждый дюйм которых был заполнен цифрами и странными карандашными значками, сделанными его рукой: казалось, отец много лет выводил уравнение, которое покончило бы со всеми уравнениями. Я помню множество желтых журналов — на обложке каждого в овальной рамке помещался портрет какого-нибудь знаменитого и давно умершего гения. Мне хотелось узнать о них побольше, но когда я достал с полки и раскрыл один из журналов, оказалось, что его тайный язык мне недоступен.

В середине правой от лестницы части пола стояла школьная парта, сделанная как одно целое с сиденьем; под столешницей имелась полка для книг. Пользуясь ими, Мэри играла в школу, куда ходил Микки — ее альтер эго. Иногда, зная, что она затеяла эту игру, я открывал дверь в коридоре и слушал удивительно разные голоса учительницы, миссис Харкмар, одноклассников Санди Грэма и Салли О'Малли и, естественно, Микки, который знал ответы на все вопросы.

Чуть дальше, в темноте, рядом с мазутной горелкой, стоял небольшой столик, а на нем — шкатулка из-под елея с дверцами ручной резьбы и медным крестом на вершине. Мы понятия не имели, что такое елей, но Джим сказал мне, что это «чертовски святая штука», и если открыть дверцу, то оттуда выскочит Святой Дух и удушит тебя, а когда потом найдут твое тело, выглядеть все будет так, будто ты подавился собственным языком.

Слева от лестницы, под единственной голой лампочкой — миниатюрным солнцем, можно было видеть Драный город, творение Джима. Одно время отец подумывал купить нам электрическую железную дорогу. Мы поехали в магазин и купили козлы для пилки дров — четыре штуки, а к ним самый большой кусок фанеры, какой удалось найти. Отец установил на козлы фанеру, чтобы на ней разместить железную дорогу, но тут случились денежные затруднения, и сооружение некоторое время стояло в подвале, пустое и неприкаянное. Но вот как-то раз Джим принес домой груду всякого хлама, подобранного им рано утром во время разноски газет. Это был день вывоза мусора, а Джим разносил газеты до приезда мусорщика. С помощью кофейных банок, старых обувных коробок, деталей поломанной бытовой техники, коробочек из-под мятных леденцов, пуговиц, одноразовых стаканчиков, бутылок и другого мусора он принялся создавать копию нашего квартала и прилегающих территорий. Он непрерывно добавлял что-нибудь то с одной, то с другой стороны.

Начал Джим с того, что нарисовал темно-серой краской дорогу, которая шла от Хаммонд-лейн, а потом огибала школу. Школьный корпус он изготовил из обувной коробки: прорезал окна, установил перед строением флагшток, сделал «ватрушку», баскетбольные площадки и поля. На здании черным маркером было аккуратно написано «Фабрика дебилов». Остальную часть фанеры Джим закрасил зеленым, что символизировало траву, и на этом фоне выделялось лесное озеро — темно-синий овал, покрытый блестками.

Я оставил Джима внизу за созерцанием его миниатюрного мира, а сам возвратился наверх, чтобы записать отчет о нашем расследовании.

Я сидел за столом в своей комнате, с карандашом в руке. Передо мной лежала открытая тетрадь, а взгляд мой был устремлен в окно — я пытался припомнить подробности всего связанного с бродягой. Тут были и старая приставная лестница, и отпечаток, который, как земляной слоеный пирог, лежал в розовой шляпной коробке внутри сарая. Я мог бы начать с миссис Конрад и ее задницы. Или с ее вопля.

Но я так толком и не понимал, с чего начать. Хотя с шести лет я любил читать и писать, к отчету о расследовании душа у меня не лежала. Потом через раскрытое окно я услышал, как у Фарли со скрипом открылась и захлопнулась задняя дверь с москитной сеткой. Я поднялся и подошел к окну — посмотреть, что там такое. И увидел мистера Фарли, который нес стакан виски в одной руке и полотенце в другой. На его желто-белом дряблом теле не было ничего, кроме плавок. Голова Фарли казалась слишком тяжелой для мускулов шеи — она наклонилась вперед, отчего возникало впечатление, будто он обронил что-то в траву и теперь ищет.

У Фарли был детский каркасный бассейн, размером побольше надувных, но всего в три фута глубиной и разве что восемь в длину. Мистер Фарли поставил стакан на садовый столик, накинул полотенце на самую толстую ветку вишневого дерева, скинул сандалии и опасливо коснулся ногой водной глади.

Фарли протралил всю поверхность, просматривая каждый дюйм — нет ли там жуков и пчел, проскочивших через постоянно работающий фильтр, маленький и шумный. Он ухватил пальцами ноги несколько почерневших вишневых листьев на дне и выкинул их во двор. Только после этого Фарли осторожно сел — вода поднялась, укрывая его брюшко, впалую грудь и обвислые плечи, пока над поверхностью не осталась одна голова. Потом он медленно сделал нырятельное движение, поджав ноги под себя. Руки он распростер в стороны, ноги выпрямил, и его спина появилась над поверхностью, а лицо исчезло под водой, оставив после себя лишь яркий пузырь.