– Мам, а баба Надя тебе платит?

– Не-а, – смущается мама и оправдывается: – Ну она же всего-то раз в месяц, а то и в два приходит.

– Но сидит же четыре часа!

Мама вздыхает и рассказывает, как однажды бабушка Александра, мама моего папы, то есть мамина свекровь, пришла с рынка и принесла ведро мелких с черными пятнышками абрикосов. Мама даже возмутилась: кругом ветки ломятся от оранжевых сочных сахарных абрикосов, а бабушка принесла что-то такое, что и выбросить не жалко.

– Мама! – воскликнула моя мама. – Зачем же вы купили эту гадость? Они же мелкие, червивые. Пусть хоть и задешево.

Бабушка устало присела за стол под орехом во дворе и ответила:

– Детонька, – так она сказала моей маме, – она была такая старенькая, та бабушка с абрикосами, что ей те пять рублей уже так надо было дать. Без абрикосов.

И я понимаю, что мама выполняет завет моей бабушки. И тратит свое время на бабу Надю так. Потому что та пожилая, изработанная, уставшая и больная.

– Ну что, – спросила мама в следующий раз, – купили кораллы своим племянницам?

– Та купыла. – Баба Надя потупилась, водит палкой по полу.

– Дорогие? – поинтересовалась мама.

– Та не.

– А… сколько?

– Та рубиль. Одна нитка – рубиль. Были в магазине бусы. Поглядела – червоные, значыть корали. Та й купыла.

Так что баба Надя все-таки не промах, добилась своего. И джексы Женику прислали мериканськы, и Женик потом в Америку поехал. И на работу его там устроили. И денег он оттуда привез, и машину купил. И свою долю наследства баба Надя получила из Америки, дом купила. И сейчас баба Надя ходит по двору и никак не угомонится, ворчит и ворчит. А я сижу на крыше и радуюсь, какая она все-таки замечательная и молодец. Молодец, что живет, и жизнь любит, и наряжается на базар. В свои девяносто лет. Вот бы она еще и правнуков на коленях покачала. Так и крикнула бы ей с крыши:

– Эй, баба Надя! Нет ли у вас коралив?

Но боюсь испугать. Наконец она закрыла входные двери, свет над двором погас. Угомонилась.

Однажды поздно вечером к нам в окно постучали, осторожно и вежливо, проигнорировав дверной звонок. Так раньше стучали соседям в селе. Это сейчас электрические звонки с музыкой из Пьяццолы даже на калитках, а в то время… ну я говорила. Итак, кто-то тихонько постучал в окно указательным пальцем. Дедушка, ветхий – из прошлого времени, гладенько выбритый, в сорочке, застегнутой на все пуговицы прямо под горло, видно, что готовился, красивый маленький седой дедушка с бородой, очень смущаясь, волнуясь, протянул мне длинный голубой элегантный конверт, грязный, мятый, обросший печатями и штампами, побывавший в разных руках, в разных странах. Конверт с каким-то логотипом, уже заклеенным дополнительными марками, предназначался мистеру Щербанюку Мыколаю, живущему в селе Сынжер Черновицкой области. А поскольку село Сынжер в 1949 году переименовали в Жиловку, то письмо, не нашедшее адресата, отправлялось назад в Канаду, а оттуда настойчиво, приклеив новую марку, отсылали его обратно в Сынжер. Пока кому-то из почтальонов не пришло в голову проверить старые справочники и убедиться, что Сынжер – это Жиловка. И что адресат Щербанюк живет в том самом доме и на той же самой улице, что указана на конверте. Маленький дедушка, как потом выяснилось тот самый мистер Мыколай Щербанюк, шепотом, оглядываясь опасливо, попросил перевести «письмо из Канады и никому не говорить, а то еще заберут по статье как космополита на десять лет без права переписки».

– Я, признаться, специально приехал к вам под покровом ночи, – прошептал дедушка мистер Щербанюк, – а то смотрю, письмо ж по-иностранному написано. Мало ли, вдруг шпионаж пришьют или что еще. Страшно испугался.

Дедушка робко присел на краешек стула и аж вскрикнул и чуть не свалился набок, когда я наклонилась к нему с маленьким подносом, предложив чаю с пирожками.

– Ой, не-не-нет! – испуганно заверещал дедушка, – вы мне переведите от это, и я побегу.

Я развернула письмо и стала читать вслух:

«Уважаемый мистер Щербанюк!

Я, Джон Леман, адвокат страховой конторы «Леман и сыновья» вынужден с прискорбием сообщить, что ваш родственник Димитрий М. Щербанюк упокоился с миром в возрасте 97 лет и похоронен в городе Ванкувере на кладбище «Mountain View».

В 1938 году мистер Димитрий М. Щербанюк оформил у нас в «Леман и сын» страховой полис на сумму один доллар Канады. За время действия страхового полиса мистер Димитрий М. Щербанюк полисом не воспользовался и упокоился с миром, а сумма страховки 238 долларов должна быть выплачена указанной в полисе сестре мистера Щербанюка Дарине М. Щербанюк или ее наследнику Мыколаю Щербанюку, если таковой имеется».

В этом месте пугливого мистера Щербанюка одолела икота и уже не отпускала до конца визита.

«Джон Леман, – продолжала я читать. – Адвокат «Leman and sons» разыскивает миссис Дарину М. Щербанюк или ее наследников для пересылки им суммы в 238 долларов Канады по страховому полису мистера Димитрия М. Щербанюка».

– Ик! Аааа… – то ли ахнул, то ли вздохнул дедушка Щербанюк и вдруг резко вскочил и подбежал к окну, сложил ладошку козырьком, приложил ко лбу и пристально посмотрел в заоконную темень, не следят ли за ним неусыпные рыцари щита и меча: – От оно как. Ик! От же ж оно как. Доллары. Ик! Канада. Повяжут. Как есть повяжут меня! Ик! Ик! – в отчаянии бормотал он, нервно вздрагивая от икоты.

Затем он опять присел на краешек стула, слепо водя руками по своим коленям, повторяя:

– От оно как. Ик! От оно как. Ик!

– «Если вы, – продолжила я переводить письмо, – подтвердите копиями своих документов, что вы есть Дарина М. Щербанюк или являетесь прямым родственником Дарины М. Щербанюк, Мыколаем Щербанюком, нам будет приятно (именно так и было написано), нам будет приятно перечислить эту сумму в валюте Канады или в валюте вашего государства, учитывая конвертацию и банковские расходы, на ваш банковский счет или на указанный вами почтовый адрес.