Родные пронзительно чёрные глаза требовательно смотрели на Мэллой. В такие минуты душевных откровений Адам всегда становился болезненно-уязвимым, и всякий раз, когда он вот так вдруг раскрывался перед девушкой, она не могла лгать даже ради его же блага.

– Я бы не назвала это одержимостью, Адам. – Тщательно подбирая слова, произнесла Мэллой. – Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы так плохо о тебе думать. Но… Я, правда, считаю, что ты напрасно себя мучаешь. Я допускаю, что ты вполне отдаёшь себе отчёт в своих действиях, но если хорошо обо всём подумать, Адам, то… Мне кажется, что всё это только самообман.

– Почему? – Тут же поинтересовался Бодро, жадно ловя каждое её слово.

– Потому что ты не можешь смириться с потерей близкого человека. Знаешь, нам в этой жизни часто приходится кого-то терять. Это судьба, и она не всегда бывает к нам справедлива. Помнишь, что со мной было, когда погиб папа? Я долго не могла в это поверить, я просто не представляла, КАК это вообще возможно – жить БЕЗ НЕГО… Но ведь именно ты научил меня справляться со своим горем, помнишь? Мы так много тогда с тобой о нём говорили, мы столько всего вспоминали, что нам казалось, будто ничего не изменилось, и папа незримо присутствует рядом с нами. Мне очень помогла тогда эта терапия разговорами. Мы говорили об отце как о живом, о настоящем…И пока мы его вспоминали, так оно и было на самом деле.

– К чему ты мне всё это говоришь?

– К тому, что любую потерю можно пережить, какая бы тяжелая она ни была. Можно смириться с тем, что человека, который был тебе дорог, нет рядом, если представить, что он здесь, с тобой…Можно говорить о нём, хранить о нем память – и жить, продолжать жить с этим дальше. Сперва это тяжело, но со временем становится легче…

– Мэллой, ты, кажется, совсем меня не понимаешь. – Адам отлепился от стойки и раздражённо прошёлся по залу. – Это разные вещи. То, что было после смерти Дэнниса и то, что происходит сейчас – это далеко не одно и то же. Грейди НЕ УМЕР.

– Откуда ты это знаешь? – Не сдержалась девушка.
– Ты двадцать лет ищешь о нем хоть каких-то сведений и не находишь абсолютно ничего. Разве это не доказывает, что его, возможно, вообще на свете нет?

– Это НИЧЕГО не доказывает. – Отрезал Бодро яростно и категорично. – Доказательством может быть только могила, документы, подтверждающие смерть, или на крайний случай, свидетели смерти. Ничего. Этого. Нет. А это значит, что Грейди не может быть для меня ПРОСТО ПАМЯТЬЮ, как Дэннис. Пока кто-нибудь не убедит меня в том, что он мёртв, я НЕ СМОГУ себе этого представить, как бы вам всем этого не хотелось. И мне вряд ли станет легче со временем, его уже и так достаточно прошло, тебе не кажется?

Да, он был прав. За двадцать лет любая, даже самая глубокая рана способна полностью зарубцеваться. И если этого не происходит, то…

– Ты просто внушил себе эту надежду, Адам. Тебе легче думать, что твой Грейди жив, хотя в душе ты, наверное, и предполагаешь, что он давно мёртв. Ты боишься этой правды, разве не так? Ты НЕ ХОЧЕШЬ смотреть ей в глаза, потому что она слишком страшная. А когда-нибудь тебе все равно придётся это сделать. Сейчас, через год, через пять или десять лет, но всё равно придется. Надежда хоть и умирает последней, но всё же УМИРАЕТ, Адам. Рано или поздно.

Наверное, не стоило ей всего этого говорить. Сейчас, когда Бодро так нужна была моральная поддержка, она, сама того не желая, била его по самому больному месту. Все её слова попадали прямо в точку, отражаясь на мужественном лице Адама целой гаммой самых разных эмоций. Но он сам хотел услышать мнение Мэллой, и сейчас она была как никогда искренна со своим другом и компаньоном. Ей хотелось помочь ему. Словом, советом – как угодно, однако для Бодро, опять же, это были совсем НЕ ТЕ слова, что он хотел от неё услышать.

– Я всё понимаю. – Тихо сказал он, потерянно застыв где-то посреди зала между столиками. – Я сам много об этом думал. Особенно по ночам, когда от кошмаров своих просыпался. Но это ничего не сможет изменить, я просто не смогу перешагнуть через себя, понимаешь? И это не объяснить словами. Я дал ему слово. Я поклялся, что вернусь и заберу его оттуда. И получается, я его предал, Мэллой. Как можно с этим жить и НИЧЕГО не делать?

– Адам, ты и так сделал всё, что мог. – У Мэллой уже ноги ныли от усталости, и она обессилено опустилась на одну из круглых табуреток перед стойкой. – Тебе не в чем себя упрекнуть. Ты не бросал его, ты сам говорил, что возвращался. Это судьба. Просто судьба, с которой уже ничего не сделаешь при всём желании. К чему это всё? Факсы по всей стране, частные детективные агентства – по-моему, ни одного уже нет, кто бы о тебе не знал. Давно пора остановиться.

К чему она всё это говорила? Адам начал отрицательно качать головой с первых же её фраз, да так и продолжал до самого конца, как китайский болванчик.

– Я остановлюсь, когда найду его.

– Ну а если ты никогда его не найдёшь? Ты когда-нибудь думал об этом?

– Никогда… - Он ни минуты не колебался с ответом.

– Тогда послушайся моего совета и подумай.

– Я не могу…Этот мальчик изменил всю мою жизнь. Никому этого не понять. Даже тебе.

Бодро бросил взгляд на часы: длинная тонкая стрелка переползла за двенадцать, обозначив начало одиннадцатого. Мэллой поняла, что он хочет уйти – как всегда, закрыться в своей раковине, в пустой тёмной квартире, наедине с кучей всяких переживаний, смешанных с надеждами и мечтами. Это, похоже, была самая лучшая для него сейчас отдушина – одиночество. Когда никто рядом не смотрит сочувственно, не жалеет, и не пытается переубедить. И вот тут понять своего друга Мэллой вполне могла.