— Ты же только молодых возьмешь!

Никонов с важным видом вновь откинулся на спинку скрипучего стула.

— Почему? Кое-кого из стариков… чтоб учили молодых… Вот, желал бы и тебя!

— Ты же двенадцать тысяч не возьмешь?

Никонов нехотя ответил:

— Двенадцать не возьму. У меня там у самого восемь с половиной.

— Так сколько, сколько ты можешь взять?! — не отступал Хрустов.

— Ну сотни три, четыре…

— И ради этого ехал сюда?!

— Я к тебе, к тебе прилетел, Лева! — Сергей Васильевич уже злился. — А это уж попутно! Лёвка, есть же другие города, другие стройки. Чего тут сидеть, мутить воду, ждать пенсию? Ну, не скрипи, не скрипи зубами.

Оглянувшись в сторону кухни, где, забыв про мужей, тараторили старые подруги, гость резко чокнулся рюмкой с рюмкой Хрустова и моей рюмкой.

Мы молча и торопливо выпили. И Никонов, пригнувшись к столу, перешел на шепот.

— Я о другом хотел спросить. Если честно, Лев Николаевич, как тут положеньице-то?! Валера не зря семью в Москву перевез. Пока всех мандолиной не накрыло. Он, конечно, уверяет… но в вертолете я с одним инженеришкой переговорил… мне в ухо такое накричали…

— Что имеешь в виду? — несколько высокомерно спросил Хрустов.

— Вот сидим мы тут, ниже уровня нашего моря, — и как будто, йотыть, на пороховой бочке. Что скажешь? Не покатится наша «мама», как на салазках? Жара была, говорят, все лето зверская, Саяны тают… а еще дождь…

— Бред! — отрезал Хрустов. — Нарочно пугают, чтобы народ снялся с места, перестал митинговать. Гора треснет, а плотина не сойдет с места. И я тоже!

— Слава Богу! — Никонов перекрестился. — Так вот, давай все вместе на ее фоне и снимемся. Для всероссийского, мля, телевидения. Так сказать, на историческую память.

Хрустов, словно озябнув, передернул плечами.

— Опять для музеев? — Он пристально смотрел на гостя. Я думаю, до него, наконец, дошло, что Никонов залетел в Саяны, конечно же, не к нему, Хрустову, и не за рабочими, а для создания фильма о себе, орденоносце.

За окном с гулом двигался ливень. Сопок было не разглядеть, только лиловые горбы, и они как будто перемещались. Никонов снова глянул на часы (это у него привычка или кого-то ждет?), и старые друзья, не чокаясь (чтобы не было звона), отпили еще настойки, после чего Хрустов мгновенно долил минеральной воды в ополовиненную бутылку «кедровки». А поскольку перестарался — почти под горлышко смесь поднялась — пришлось старым корешам, хмыкнув, еще отпить…

А потом они надолго замолчали.

6

А я почему-то вспомнил заштрихованный текст сбоку на одной из страниц летописи Хрустова, который с трудом разобрал.

«Как встречаются буря с бурей? Бывает, что объединяются друг с другом, и тогда великая новая сила, пометавшись на месте, рвется в иную сторону крушить и уничтожать. А случается так, что буря гасит бурю. И никто не скажет, от чего зависит сей исход… может быть, даже от малой травинки, которая почесала брюхо урагана — и он споткнулся… И когда наступает совершенный покой, когда выскочившее из берегов голубое озерцо вновь легло на место, и даже крохотной морщинки нет на зеркале его, только и скажешь: чудны дела Твои, Создатель мрака и света… Но как бы узнать, как бы выведать, что Ты этим хотел сказать нам?»

Но нет, слишком разнонаправленные силы — Хрустов и Никонов.

7

Однако, что же имел в виду Никонов, когда спрашивал, не поедет ли «плотина» как на салазках? Разве этакая громада может сместиться? Откуда мрачные пророчества, бесконечные слухи, проникшие в последнее время в газеты и на экраны телевизоров?

Видимо, есть смысл подробней рассказать о специфических ожиданиях в описываемой местности, ибо уважаемый читатель при всей своей осведомленности может чего-то и не знать. Да, нынче здесь лето было жарким, да, нынешние дожди добавят воды… но бывали, как помнит читатель, куда более грозные паводки… В городке строителей и эксплуатационников, что прилепился хрущевками и бараками в тени плотины на левом берегу, да и на правом, чуть повыше, всем известна другая, куда более серьезная опасность, о которой как раз и стараются не говорить, особенно при детях…

Конечно, Санкт-Петербург и Москва непременно что-нибудь придумают. В конце концов, железобетонная «расческа» высотою в двести пятьдесят метров, ставшая поперек течения выгнутой стороной к верховью, единственная в этом роде во всем мире, гордость России, не должна опрокинуться или разорваться — слишком много трудов в нее вложено. Да и случись что, без Ю.С.Г., как кратко называют Южно-Саянскую ГЭС, умрет весь юг Сибири, остановятся заводы.

Конечно, она испытывает фантастическое давление огромной чаши воды, упираясь в берега и в «зуб плотины», как называют особый контакт перемычки с гранитным дном, но не эти силы пугают. А пугает та сила, которую народ в своей великой пословице обозначил простыми словами: капля воду точит. Когда в Ленинграде проектировали ГЭС, не особенно озаботились тем, что вода, крутящая турбины, низвергаясь далее вниз с высоты двести с лишним метром, будет рыть бетон и гранит, как бык роет копытом землю. Неотвратимо, каждую секунду, каждый день, каждый год.

Разумеется, в какой-то мере и это предвидели: чтобы гасить грозную силу, заранее был на дне вырезан (взорван) глубиной метров 40 водобойный колодец и обложен по стенкам бетонными кубами размером с «КАМАЗ» — милости просим сюда колотить! Но вода есть вода, она в прошлом году и кубики эти, оторвав, как чаинки крутила. И если прокопает лишнего — плотина сдвинется…

Да надо сказать, и со стороны верхнего бьефа грозит опасность: огромный напор воды силится плотину оторвать ото дна и приподнять! Поэтому, едва соорудив плотину, эксплуатационники принялись лечить ее основание, как лечат, впрочем, все высокие дамбы: высверливая скважины и загоняя в них вяжущую массу, бывает — гидроцемент, а здесь — специальный полимер, смолу.