– Скоро дома будем. Ну что, хорошо ли погулялось тебе? – При этих последних словах зеленые глаза монарха блеснули – он совершенно очевидно не сомневался в том, каков будет ответ. И Достий его не разочаровал:

– Замечательно! – чистосердечно откликнулся юноша, – Спасибо, что взяли с собой!..

– Да брось, – Наполеон улыбнулся еще шире, однако было заметно, что искренняя благодарность спутника ему приятна. – Мне это ничего не стоит, а тебе в радость, так чего ради я... Открыто! – последние слова относились, очевидно, к кому-то за дверью – Император загодя расслышал знакомые чеканящие шаги. В комнату проскользнул вестовой с телеграммой. Торопливо вручил ее Наполеону и отошел к дверям, встав там наизготовку. Вид при этом у него был самый наитревожнейший. Достий поежился – поди, знай, отчего человек нервничает, да еще и так отчетливо?

Однако оказалось, что дело в послании – пробежав его глазами, Наполеон побледнел так сильно, что проявились на скулах прежде незамеченные веснушки, бледно-золотистые, совсем невидные в обычном его состоянии. Расширившимися глазами он снова и снова перечитывал несколько строк на плотном листке, а затем смял его одним движением – лишь жалобно захрустела бумага – и ударил кулаком в столешницу, разбивая собственную руку. Кровь быстро пропитывала бумагу. Достий сидел ни жив, ни мертв, опасаясь подать голос: очевидно, что-то очень серьезное произошло. Быть может, на том самом важном заводе, или… Думать про «или» ему не хотелось.

– С-сукин с-сын, – хрипло выдохнул Его Величество, явственно позабыв о том, что он не один сейчас. – Глотку вырву… Поднимай всех! – это уже вестовому. – Мы ни минуты лишней здесь не задержимся. Дать депешу в восемнадцатый драгунский – нам с ними по пути. Чтобы к утру были на позициях. Остальным быть наготове до моего приказа.

Вестовой пулей вылетел вон, а Достий все так и сидел, весь помертвев. Он и хотел спросить, что за беда стряслась, но вид Его Величества был сейчас до того жуток, что слово молвить ему было страшно. Не оттого, что закричит, а то и ударит – этого Достий не опасался – а по той причине, что не знаешь, чего ждать от него.

– П-по столице уд-дар нанесен, – расцепив зубы, наконец, выговорил он, и Достий заметил, что собеседник заикается. Не то потому что стискивал челюсть и мышцы свело, не то…

– Кто?! – подпрыгнул на месте юноша. – Конгломерат?

– Можно и т-так сказать. – Наполеон отошел к окну, сцепил руки за спиной. Пальцы у него не дрожали, но тоже побелели.

– Час назад на западное крыло дворца был авиационный налет. Что от него ос-сталось могу лишь догадываться.

– Пострадавшие есть?! – Достий вскочил, как если бы мог сейчас сорваться с места и прийти на помощь этим пострадавшим.

– Есть, – Наполеон тяжело обернулся к нему. – Тринадцать ч-человек. Все, кто находился в тот м-момент в зале собраний.

– Ваши министры!.. – понимание настигло Достия, будто удар обухом топора. Бессильно он упал обратно в кресло. Неведомый враг, желая выбить опору прямо из-под ног, одним ударом лишил их государство самых знающих людей!.. Каково коварство!.. И уж на что Наполеон министров своих не жаловал – но тут и он с лица спал…

Между тем Его Величество покачал головой, медленно, будто бы заторможено.

– У меня дв-венадцать человек министров, – уронил он. И повторил: – Д-двенадцать.

Достий прижал ко рту руку. Дюжина чиновников, но погибших тринадцать, а кто, спрашивается, мог еще находиться в зале совещаний, как не императорский Советник… Торопился же домой, с новостями о заводе, собирался немедленно за дело взяться. Вот видимо и взялся на свою беду…

– Он пиш-шет, что Георгина и Теодор у него, – между тем вел дальше Наполеон, явно имея в виду неведомого противника. – Я не могу с уверенностью сказать, правда это или нет, х-хотя он обещает доказат-тельства. Георгина и правда могла вернуться – и попасть прямиком в засаду. Что же до Т-теодора… Ах, черт бы их всех побрал!!!

Император яростно ударил кулаком в стену, пачкая кровью и ее тоже. Боли он в этот момент то ли вовсе не ощущал, то ли заглушал ею другую, куда более сильную.

– Этот ублюдок у меня к-кровью умоется…

И, не говоря более ни слова, вышел вон, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Время будто замерло – оно и шло и не шло вовсе. Постоянно что-то происходило – и вместе с тем странное оцепенение сковывало тело и разум.

Немыслимо было поверить во все случившееся. Достий перебирал в памяти черты лиц людей, которые в одночасье стали прошлым – и изо всех сил удерживался от того, чтобы немедленно не расплакаться. Он все надеялся на то, что как-нибудь дело обойдется. Что произойдет счастливая случайность, или что выяснится ошибка. Разве мог быть Отец Небесный столь несправедлив? Разве мог он отнять у их страны сразу всех министров, у Его Величества – возлюбленного, а у него, Достия – друга и самое покой?..

Вслед за такими мыслями сердце стискивала тревога: духовник оставался по-прежнему в опасном месте, и что-то с ним будет дальше… Достий уж терял его как будто бы навсегда, расставался с ним без надежды увидеться вновь – но на этот раз сердце, казалось, не выдержало бы скорбной вести. Надо же, как раз тогда нужно было стрястись беде, когда между Достием и отцом Теодором только-только установилась такая доверительность и гармония…

Минуты тянулись одна за другой, становясь часами. Хоть и было объявлено всеобщую готовность, хоть и ожидал Достий, что сорвутся они с места, кидаясь в самую гущу событий, однако же, по какой-то причине этого все не происходило… Уж скорее бы, думал он, только бы не сидеть сложа руки и мучаясь неизвестностью. Достий с фронта еще знал – покуда ты бегаешь до онемения в ногах и спишь едва ли по часу в сутки, горе не так мучает, как при вынужденном покое.