Шаляпин. Ты находишь, я изменился?

Рахманинов. Нисколько.

Шаляпин. Врешь. Я похудел. Вот здесь (он стучит по груди) камень лежит. Тоска… Курить не дают, задыхаюсь. Вино у меня отобрали. (Неожиданно озорно улыбается.) А все-таки бутылочку коньячку я спрятал. Вот видишь, у меня ключик. (Он вытаскивает из кармана маленький медный ключик.) Выпьем?

Рахманинов. Тебе ж нельзя, Федя.

Шаляпин. Да я рюмку только!

Рахманинов. Ну что ж, давай.

Шаляпин приоткрывает дверь в коридор. Убедившись, что никого нет, воровски крадется к напольным часам, виднеющимся в коридоре. Рахманинов наигрывает на пианино, стоящем в углу спальни.

Рахманинов (бормочет). Пианино-то как расстроено…

Шаляпин опрокидывает рюмку коньяка в рот и сразу же наливает еще одну.

Рахманинов. Тебе не надо больше, Федя.

Шаляпин. Э, брось, для меня все едино… Если б я был в России, бросил бы петь и уехал бы к тебе в Ивановку. Архитектор построил бы мне дом там, на обрыве, где эхо, помнишь? Поешь — кругом в разных местах повторяется.

Рахманинов. Помню.

Шаляпин. Построил бы там себе дом и спал бы на вышке с открытыми окнами, где пахнет сосной и лесом.

Рахманинов. Что ты несешь, Федя? Ивановку давно раскрали и разрушили.

Шаляпин. Да… Странно, что грабеж называют революцией. А я бы там выздоровел.

Рахманинов. А помнишь, как мы рыбу ловили? Ты меня все дразнил — нарочно пел противным голосом.

Шаляпин (оживляется). А ты в одежде в речку бросился! Какая вода была! Все дно видно, рыбешки кругом плавают. А какие сливки, баранки! Ты всегда говорил, что это — рай. И правда, это был рай. Да… Великая страна была!

Рахманинов (выпив залпом коньяк). А ведь это мы с тобой ее погубили, Федя!

Шаляпин. Чего ты несешь?

Рахманинов. Это ведь и на нас лежит вина. За все.

Шаляпин. Э-э, брось!.. Что мы могли? В окопах с Врангелем от красных отбиваться?

Рахманинов (блеснув глазами). «Дубинушку» пел?.. Пел… А я дирижировал в восторге! Какую-то зарю новой жизни проповедовали! А как мы не чтили, не любили все русское, с завистью на Запад смотрели. Помнишь, ты все ведь ругал, твердил, что в России невозможно жить!

Шаляпин. Дурак был.

Рахманинов. И я дурак был. Только сейчас и понял, какая это великая страна.

Шаляпин. А все-таки это мученье — быть русским… Мученье и счастье… Слушай, мужичонка тот, Белов, он жив?

Рахманинов. Его еще в революцию пришибли. Я тебе рассказывал.

Шаляпин. А этот — глаз разбойничий — Иван, что ли?

Рахманинов. Не знаю.

Шаляпин. И Марины нет. Посчитать, значит, нас мало осталось в живых. Это ты прав, Сережа, — из Европы надо уезжать. Уезжай…

Рахманинов. А ты?

Шаляпин. А мне все равно. (Наливает еще рюмку.) Странная штука — смерть. Непонятная. Я хочу, чтобы ты еще пожил, за меня… У тебя была нянька, Феона, помнишь?.. Как там, у тебя в Ивановке, было весело… Этого не будет уже никогда… (Оборачивается к окну и напевает романс Рахманинова «Сирень».)

Шаляпин поет. Рахманинов откинулся в кресле, рассматривает свои руки. Пение прерывается.

Шаляпин. Что-то мне худо. Крикни прислугу, а сам уходи. Лизаться не будем. Я тебя очень любил…

Рахманинов, склонив голову, выходит.

Закрыв за собой дверь, Рахманинов, сдерживая рыдания, прислоняется к стене. Из-за дверей приглушенно доносится пение.

Шаляпин.