Она вышла в прихожую, вернулась с пакетом «Суперпродмага» и выставила на стол бутылку красного французского вина, коробку швейцарского шоколада и шикарно упакованную кисть янтарного винограда. Все ягоды в грозди были совершенно одинакового размера, напоминая шарики, извлеченные из большого подшипника и сложенные в виноградную пирамидку. Затем Наталья Павловна изучила посудное содержимое серванта, извлекла оттуда два пыльных фужера и подозрительно их осмотрела.

— Пойду вымою. А вы пока… Штопор там! — она кивнула на нижние створки серванта, подклиненные сложенной бумажкой.

— Откуда вы и это знаете?

— Здесь все одинаковое. Кроме людей.

Она ушла в ванную и включила воду. Кокотов стремглав выскочил из-под одеяла, сорвал с ног дырявые носки, добыл из чемодана свежие, натянул, затем по-солдатски быстро оделся, пригладил пятерней волосы и даже успел для освежения дыхания пшикнуть в рот дезодорантом «Superbody» из баллончика, счастливо забытого на столе. Глянув на себя в зеркальный мрак ночного окна, он остался собой доволен. Когда Наталья Павловна, нарочно задержавшаяся в ванной, чтобы дать ему время привести себя в порядок, вернулась в комнату с вымытыми бокалами, Андрей Львович уже второй раз вворачивал в пробку старенький штопор. С первой попытки штопор сорвался.

— Погодите! — поняв, в чем дело, сказала она. — Переверните бутылку и подержите вниз горлышком. Вот так. Теперь дергайте!

Чпок!

— Минутку! — Она взяла и внимательно осмотрела пробку. — Нормально. Пить можно.

Кокотов, как и положено, плеснул немного вина сначала себе — и на рубиновой поверхности закружились кусочки раскрошившейся пробки. Потом он галантно налил гостье, а в завершение дополнил и свой бокал до нормы.

— За нечаянную встречу! — произнесла Лапузина с улыбкой.

— За встречу! — он торопливо отхлебнул, чтобы заглушить дезодорантовую гнусность во рту.

— Роскошное вино! — похвалила она, прикрыв глаза от удовольствия.

— Терпкое, — подтвердил Андрей Львович, сложив рот в дегустационную гузку, хотя на самом деле никакого вкуса после «Superbody» не почувствовал.

— Очень тонкий фруктовый оттенок…

— Смородиновый, — уточнил писатель, незаметно смахнув с губ пробочный сор.

— Знаете, о чем я подумала, когда вы наливали вино?

— О чем?

— Я подумала: почему-то считается, что первому мужчине женщина достается во всей своей чистоте и непорочности…

— А разве это не так?

— Разумеется нет. Первому мужчине достается весь девичий вздор: гордыня неведенья, подростковые комплексы, глупые надежды, случайный разврат, происходящий от незнания собственной души и тела… В общем, все эти крошки и мусор… — Она кивнула на кокотовский бокал. — Зато позже, с опытом, женщина становится по-настоящему чистой, непорочной, верной, цельной и пьянящей, как это вино. И счастлив мужчина, его пьющий!

Они чокнулись и отхлебнули еще.

— Вам не нравится вино? — проницательно усомнилась Наталья Павловна. — Или вы со мной не согласны?

— Ну что вы?! Чудо! — отозвался автор «Кандалов страсти», зажевывая виноградом жгучую химию дезодоранта. — Возможно, вы в чем-то и правы…

— В чем же я права?

— Женщины, с которыми лучше завершать жизнь, нравятся нам обычно в самом начале. И наоборот: те, с кем стоит начинать свою жизнь, влекут нас лишь в зрелые годы.

— Роскошная мысль! — воскликнула Лапузина и посмотрела на Кокотова с тем особенным интеллектуальным любопытством, которое дамы удовлетворяют обычно только в постели. — Надо обязательно почитать ваши книги!

— Я работаю больше под псевдонимами…

— Это не важно. Фамилия не имеет значения. Оттого, что я двенадцать лет назад сделалась Лапузиной, я не перестала быть Обояровой…

— Обояровой?!

— Обояровой! Ну теперь-то вы меня наконец вспомнили?

Вспомнил! Еще бы! Как не вспомнить, если из-за этой мерзавки он чуть в тюрьму не сел! А дело было как раз наутро после овладения Невинномысском. Счастливо утомленный, Кокотов лежал в своей вожатской келье. Добрая Людмила Ивановна, войдя в его любовное положение, разрешила юноше подремать до построения. Она была довольна, что напарник забыл, наконец, шалопутную Таю и обрел радость познания с вполне приличной девушкой.

Итак, он предавался, быть может, самому упоительному занятию: лелеял нежные образы ночного свидания, уже освобожденные услужливой памятью от ненужных земных подробностей, раскладывал, поворачивал, разглядывал их так и эдак, гордо перебирал, как в детстве — свою коллекцию немногочисленных монет. И тут в комнату влетела бледно-серая, точно казенная простыня, Людмила Ивановна. Держась за сердце, она прошептала: «Обоярова пропала!» — «Как пропала?! — Андрей вскочил, схватил с тумбочки, словно табельное оружие, воспитательно свернутую газетку и собрался бежать на поиски прямо в трусах. — Когда пропала?»