Старик Гёте поднялся тогда со своего места и, обращаясь к приятелям, сказал торжественно:

– Итак, господа, теперь, когда мы угостили этого милого человека, можем спокойно начать нашу пирушку!

В бытность свою в Смоленске, С. Н. Глинка подъехал на извозчике к одному знакомому дому, слез с дрожек, снял с себя сюртук, который был надет поверх фрака, положил на экипаж и пошел по лестнице. Посидев недолго в гостях, он вышел из дому, но ни сюртука, ни извозчика не оказалось. Глинка отправился в полицию, чтобы заявить о пропаже.

– Извольте, – говорят ему, – взять в казначействе гербовый лист в 50 копеек, и мы напишем объявление.

– Как? У меня украли, да я еще и деньги должен платить! – возразил Глинка и прямо оттуда пошел на биржу, где стоят извозчики: посмотрел – вора не было.

– Послушайте, братцы, – сказал он извозчикам, – вот что со мной случилось; вот приметы вашего товарища, найдите мой сюртук, я живу там-то, зовут меня Сергей Николаевич Глинка.

– Знаем, знаем, батюшка! – закричали извозчики.

На другой день сюртук был найден и вор приведен. Глинка сделал приличное наставление виновному, надел сюртук и отправился в полицию.

– Извольте видеть, – сказал он с довольным видом, – полтины не платил, просьбы не писал, сюртук на мне, а ведь я не полицеймейстер!

Поэт Милонов пришел однажды к Гнедичу, по обыкновению пьяный, оборванный, растрепанный. Гнедич принялся увещевать его. Растроганный Милонов заплакал и, сваливая все на житейские неудачи, сказал, указывая на небо:

– Там найду я награду за все мои страдания!

– Братец, – возразил Гнедич, – посмотри на себя в зеркало: пустят ли тебя туда?

Как-то Гоголь, с нетерпением ожидавший выхода своей повести «Вечера на хуторе близ Диканьки», наведался в одну из петербургских типографий, в которой печаталась его книга. Наборщики, увидев сочинителя, начали фыркать и прыскать себе в руку, отворотившись к стенке.

Удивленный Гоголь обратился к заведующему типографией, и тот сообщил, что «штучки, которые изволили прислать для печатания, оченно до чрезвычайности забавны и наборщикам принесли большую пользу». Набирая текст, они зачитывались этой веселой книгой, вот почему она так медленно печаталась.

В бытность Грибоедова в Москве, в 1824 году, он сидел как-то в театре с композитором Алябьевым, и оба они очень громко аплодировали и вызывали актеров. В партере и райке зрители вторили им усердно, а некоторые стали шикать, и из всего этого вышел ужасный шум. Более всех обратили на себя внимание Грибоедов и Алябьев, сидевшие на виду, а потому полиция сочла их виновниками происшествия.

Когда в антракте они вышли в коридор, к ним подошел полицеймейстер Ровинский в сопровождении квартального, и тут произошел между Ровинским и Грибоедовым следующий разговор:

– Как ваша фамилия? – спросил Ровинский у Грибоедова.

– Я – Грибоедов.

– Кузмин! Запиши, – сказал Ровинский, обращаясь к квартальному.

– Ну а как ваша фамилия? – в свою очередь спросил Грибоедов.

– Что это за вопрос?

– Я хочу знать: кто вы такой?

– Я полицеймейстер Ровинский.

– Алябьев, запиши! – сказал Грибоедов, обращаясь к Алябьеву.

Портрет А. С. Грибоедова. Крамской И. Н.

Григорович сказал как-то об одном ученом-литературоведе, занимавшемся изучением творчества Шекспира: «Он напоминает мне блоху, которая ползает в густой шерсти огромного волкодава и воображает, что она его хорошо знает».

Виктор Гюго, отправляясь за границу, никак не мог объяснить пограничнику, заполняющему его анкету, что является писателем и зарабатывает на жизнь своим пером, не имея других явных источников дохода.

Наконец жандарм заявил, что понял, и записал в соответствующую графу источник доходов Гюго – «торговец пером».

Денис Васильевич Давыдов написал «Записки» о своих военных делах, и его работу направили на цензурный просмотр известному историку Александру Ивановичу Михайловско-Данилевскому.

Пушкин, узнав об этом, отозвался следующим образом: «Это все равно, как если бы князя Потемкина послали к евнухам учиться у них обхождению с женщинами».

Столь высока была репутация Давыдова как литератора и правдивого, беспристрастного историка.