В это время меня переодели. Снова, уже в третий раз за день: чую, какой-то бренд по производству детской одежды нехило вложился в качестве спонсора.

Загримировали и «мать» мою киношную. Ей предстоит отыграть несколько сцен-флэшбеков. И одну — ключевую — разговор с дочерью.

Женщина, которая ушла из семьи, потому что не видела перспектив в жизни с бедным уличным танцором. Ушла — в известную балетную труппу. Не примой, а так, каким-то там лебедем в дальнем ряду кордебалета.

Зато — денежки, работа, будущее…

А не пеленки, детский плач, вечно отсутствующий муж, тощий кошелек и депрессия.

Сказать, что Шао обижена на мать — ничего не сказать. Эта женщина бросила их с папой ради сытной жизни. Ребенок и лица-то её толком не помнит. А пустоту и тоску по несбыточному — обычным материнским объятиям — Шао отлично чувствует.

Можно за многое выговорить сценаристу Ляо, но эту глубокую семейную драму он проработал отлично. Глубоко и жизненно (на местные реалии).

И мне это предстоит сыграть. Встреча Шао и ее мамы, которая спустя несколько лет решает воссоединиться с дочерью.

Муж? Объелся груш: он не стал привлекательнее в финансовом плане. Подработки многочисленные (грузчик, мойщик окон, курьер) только позволяют аренду оплачивать, да дочку одевать и кормить.

Этой вороне везло на матерей. И не с чем сравнивать боль детского сердечка от разлуки с родительницей.

Только с бездоньем, с ощущением бесконечного падения, что появляется, стоит мне вспомнить о моем замечательном… Я ведь с ним даже не попрощалась.

— Уходи, — говорю, не отрывая взгляда от земли. — И не приходи больше.

Нет эмоций. Нет слез. Если позволить хоть капельке пролиться, бездна утянет меня безвозвратно.

— Шао, доченька, — дрожит голос актрисы. — Прости меня. Мама не могла иначе! Но я обещаю тебе: всё изменится. Мы будем хорошо жить вместе, ты и я…

— Шао хорошо живет, — сжимаются маленькие кулачки. — С папой. Которого ты бросила.

Здесь звучат отголоски боли. Как сквозь пелену тумана.

Боль заимствованная. Недавно в дораме был момент с мужем-садистом и бесправной женой. Актуальная и кошмарная во все времена тема в красивом оформлении исторических костюмов.

Он ставил ей на спину чайник, снятый с огня. Так не будет видно следов.

Жена терпела — ради семьи, ради будущего ребенка.

Я поняла бы уход мамы Шао, будь муж — вот как тот больной на голову у… удод.

Но главный грех отца Шао в том, что он нищеброд. В погоне за мечтой о танцах он упустил бытовые потребности своей семьи.

Но к жене и дочке этот бедный мечтатель относился с любовью. Папа — не злодей, а тот, кого предали.

— Мамочка приехала за тобой…

— Зря.

Женщина не справится с эмоциями, задрожит, отвернется. Обхватит себя руками. Даже этот жест страдания будет больше похож на танцевальный…

Когда Шао убежит прочь, мать обернется. Увидит пустую дорожку. И вот тогда она разрыдается в голос.

…Шао недалеко убежит. Спрячется за толстым стволом дерева, сядет на землю. И тоже зальется слезами — беззвучно.

— Снято. Перерыв.

Голос режиссера У звучит как-то надломлено. Сценарист Ляо сидит, низко опустив голову. Мэйхуа зажимает рот ладонью.

И снова перерасход бумажных салфеток в съемочной группе. У многих что-то в глаз попало. И на хлюпы в носу пробило — это всё северный ветер, не иначе.

Я смахнула слезки, улыбнулась. Для мамочки — той, что не бросила ребенка с душой подменыша. Ей я хочу дарить только радость.

А тему Зеленый лимон решил поднять тяжелую, но важную. Перефразируя песенку одного мамонтенка: «Ведь так не должно быть на свете, чтоб были оставлены дети».

Это трудно, бесспорно, но кто-то должен донести мысль и эмоции до зрителей. Так, чтобы царапнуло когтистой лапой осознание. Чтобы впечаталось в сердца и разумы.

Дети не должны страдать от эгоизма родителей.

Следующим — после долгого обеденного перерыва — мы снимаем эпизод в помещении. Как раз тот, где папа с улыбкой пододвигает к насупленной Шао миску с рисовой кашей. И убеждает, что деточкам надо хорошо кушать.

Эмоциональная температура на площадке растет так ощутимо, что никакой термометр не нужен. Жуй играет бровями и просит малютку жевать кашку, стоя на пальцах одной руки. И народ, включая того быковатого танцора, расплывается в улыбках.