Пламенев. Книга IX - Карелин Сергей Витальевич, Розин Юрий

Я и сам шел той же дорогой: уехал от своих в глушь, платил телом и одиночеством за то, чтобы вернуться сильнее, чем уехал. Кому как не мне было понять зверя, который ушел делать ровно то же.

— Ты вырос больше, чем я ждал, — сказал вслух.

Слов он не понимал — связь несет смысл и чувство, но я знал, что считает за словами вложенное в них, как считывал всегда. Я не стал прятать ни тоски, ни гордости. Пусть знает и то и другое.

— Два года долго. Я думал, ты вернешься сейчас. Я ждал.

Он смотрел, не отводя янтарных глаз, и через связь шло ровное, упрямое: так надо. Он не отступится. Это было его решение, и принимал он его не как мой зверь, а как тот, кто сам себе хозяин.

— Но это твое дело, — согласился я. — Ты сам решил. Значит, так и надо.

По связи пришло теплое и благодарное и тут же спряталось обратно за ту же твердость, будто он боялся размякнуть и передумать.

— Хорошо, здесь же. Через два года.

Он смотрел на меня еще секунду. Запоминал, может быть, как запоминал и я: черную шерсть, янтарь, ширину этих новых плеч. Потом развернулся, не торопясь пошел обратно к лесу и у самой кромки деревьев не оглянулся.

Прежний Вирр оглянулся бы. Этот не стал, и я понял почему: оглянись он, и решимости его, на которой все держалось, могло не хватить на следующий шаг. Он вошел в темную гребенку и пропал, и трава, примятая там, где он стоял, секунду держала след, а потом медленно распрямилась. Поле снова стало пустым, будто и не приходил никто.

Тепло в затылке отдалялось. Дух Зверя проводил его, проследил, пока хватало чутья, потянулся следом и затих, когда чуять стало нечего. Я стоял один у кромки серого мокрого поля, ветер тянул в лицо холодом и запахом сырой земли, и я не уходил еще какое-то время, хотя смотреть было уже не на что.

Где-то за деревьями, удаляясь, шел зверь, которого я выкормил своей кровью и который теперь сам выбирал, каким ему быть. В этом выборе мне оставалось только ждать.

Буду скучать, брат. Расти. И возвращайся достойным, раз так решил.

Потом я повернулся и пошел обратно к городу, к гостинице, к сороковой позиции, которая ждала меня и которую никто, кроме меня, взять не мог.

Сороковая позиция оказалась самой долгой. Тринадцать дней. Тело к концу было набито Духом до того, что, казалось, тронь, и зазвенит. Пропитать последний узел — мозг — стоило мне всех оставшихся сил и всех оставшихся низших Камней до единого.

И на тринадцатый день, ближе к вечеру, последний узел налился и загорелся, а по всему телу, от стоп до темени, прошла та сплошная ровная волна, которой я ждал два месяца.

Хотя нет, не два. Тридцать два. Тридцать два месяца назад я встал на путь практика, и наконец этот огромный отрезок пути, который по-правильному назывался Конденсация Духа, был завершен.

Восемь позиций Сбора. Шестнадцать позиций Крови. Двадцать четыре позиции Плоти. Тридцать две позиции Костей. Сорок позиций Тела. Сто двадцать шагов по огромной лестнице под названием Практика.

Все. Тело пропитано целиком, от и до, ни одного пустого места не осталось.

Я лежал на узкой гостиничной кровати, выпотрошенный, как какая-нибудь вобла, дочиста, и чувствовал свое тело новым и чужим, плотным как никогда. Каждая жила, каждая мышца отзывалась теперь на малейший зов Духа послушно и сразу, как отзывается хорошо настроенный инструмент.

Дальше шло Ядро, а Ядро — это уже не наполнять, а собирать, сворачивать весь рассеянный по телу Дух в одну точку, и это была другая работа, страшнее всех прежних. Но до нее надо было отдышаться.

Я закрыл глаза. За стенкой было тихо: Симонов то ли спал, то ли куда-то ушел. В Рятке, как я понял, ему было куда спокойнее и проще. Вероятность того, что его мог кто-то остановить или заподозрить, была минимальной.

За окном догорал серый апрельский день, где-то на улице кричали галки, и впервые за два месяца мне не нужно было завтра брать новый узел. Как минимум потому, что я точно дам себе несколько дней покоя. Их я заслужил, и они мне еще как пригодятся: то, что ждало впереди, отдохнувшим бы взять…

Три дня после пика Тела я не трогал Дух вовсе. Симонов тоже велел отдохнуть, и я отдыхал: спал, ел, бродил по Рятке без дела, в первый раз за все время здесь разглядывая город не урывками, а просто так.

Тело, набитое Духом до краев, требовало покоя, и я давал ему этот покой, зная, что скоро спущу с него все разом. Ходил по кривой, в провалах булыжной мостовой, заглядывал в каменную лавку на площади, сидел в трактире дольше, чем нужно, чтобы поесть.

Странно было ничего не делать. Почти два месяца каждый мой день был наполнен бесконечным прорывом, а тут вдруг пустота. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к телу, как прислушиваются к закипающему чайнику: скоро ли.