В руке Эля держала бокал с янтарной жидкостью. Вот она подняла его, сделала глоток и вновь опустила руку на подлокотник.

Это было красиво — и аквариум, и девушка, не отрывающая глаз от танцующих рыб. Это было бы волшебно, если бы у ног Эли не сидел человек, которого девушка называла Фуфой. («Что это значит?» — спросил тогда Говард у Андрея. «Ничего», — ответил Горбунов.) И если бы на голове Фуфы по-прежнему был платок. И если бы Эля не гладила его свободной рукой по покрытой шрамами и не прикрытой волосами голове. Это было отвратительно и притягивало взгляд: синяя кожа и шрамы — красные, вспученные, протянувшиеся от лба к затылку, от уха — к уху.

Глаза Фуфы были полузакрыты. Он что-то заунывно напевал — не в такт и не в лад мелодии из динамиков.

Девушка провела пальцами вдоль бугрящегося шрама, спустилась к виску, где была заметная вмятина, обвела ее, снова вернулась к шраму. Сказала что-то...

Говард отступил в темноту. Он бы и рад был подслушать, но девушка и Фуфа говорили по-русски. Оставалось сожалеть, что на плоту он не откликнулся на предложение Горбунова взять у него, убийства времени ради, несколько уроков великого языка Толстого и Достоевского.

Он обследовал другие светящиеся окна. Где-то дорогая вычурная мебель, где-то подчеркнуто простая — но не дешевая. И ни души. Конечно, кроме девушки и Фуфы на вилле вполне мог быть кто-нибудь еще. И наверняка был. Повара, горничные, камердинер с мажордомом могли мирно спать в неосвещенных комнатах. Только не охранники, этим головорезам доступ на виллу вряд ли разрешен. Где же их обиталище? И где капитан?

Говард стал подниматься к складам. Его босые ноги уверенно ступали по остывающей, но еще теплой земле. Передвигался он беззвучно и потому вовремя услышал шаги и негромкий разговор. Он укрылся за деревом, ствол которого был покрыт смолистыми, остро пахнущими потеками. Вскоре он увидел людей, точнее, огоньки их сигарет. Вероятно, это были сменившиеся часовые, потому что ступали они тяжело и разговаривали не слишком оживленно.

Охранники свернули к ангарам и скрылись за дальним из них. Говард отправился следом. Завернув за ангар, он увидел приземистое здание с двускатной крышей. Это была типичная казарма, облагороженная разве что большой верандой. На веранде стояло несколько стульев, два были заняты.

Подойти к зданию напрямую и остаться при этом незамеченным было нереально, поэтому Говард обогнул ангар с противоположной стороны, после чего, прикрываясь штабелями ящиков, преодолел еще метров сорок. Теперь до торца казармы оставалось рукой подать. Можно было бы перебежать, но Говард не стал рисковать, лег и пополз.

Здание было возведено на каменном фундаменте, а веранда — на сваях, поэтому Говард не стал задерживаться у стены, а сразу протиснулся в щель между настилом и землей. Под верандой было мусорно, пыльно, а еще — смердело. Говарду захотелось чихнуть, но он потер переносицу и удержался.

— Что за гости у нас?

Грубый, испорченный табаком голос прозвучал совсем близко.

— Их девка подобрала, — последовал ответ. — У дальнего рифа. На плоту были. Худые, как скелеты. Земекис не хотел подходить, а девка приказала.

— Чего ей взбрело? Какого дьявола надо было их сюда тащить?

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого мне спрашивать? Себя? Я у леса весь день проторчал, чуть не испекся.

— Земекис говорит, один из них — русский. А девка — кто? Тоже русская. И Фуфа. Вот и думай.

— Тут и думать нечего. А как они на плоту оказались?

— Вроде бы яхта у них затонула.

— Повезло им.

— Что затонула?

— Что Земекис не один на катере был. Колченогий развлечься любит, особенно пострелять. Даром что одноглазый и руки нет. А теперь что? Где они?

— Под замком. Бонни за ними смотрит.

— Ха! И карлу припахали. Он с них живьем кожу спустит. Мастер!

— Трогать не велено.

— Переживает, наверное. Ему это в кайф.

— Был бы ты таким уродом, и тебе в кайф было бы. Это вроде как болезнь.

— Ни черта! С мозгами у Бонни все в порядке. Просто ему это в кайф.

— А почему? Потому что урод, tonto[9]. Завидует тем, у кого и руки нормальные, и ноги, вот и глумится.

— Ну, не знаю. Может, он еще мальчишкой мух пальцем давил. А с несмышленыша какой спрос? А вот кто верняком на голову болен, так это Фуфа. Ты его черепушку видел?

— Один раз. Он же в платке ходит.

— И я один раз, но мне хватило. Ты знаешь, он ведь не спит совсем. Ему как голову проломили, у него что-то там сдвинулось, он спать и перестал.

— Нам бы такого в часовые!

— Размечтался. Он при девке. Любого порвет, мигни она только.

— А если она на хозяина... ну, того... мигнет?

— Порвет и хозяина! Только она не дура, чтобы руку кусать, которая ее кормит. Красивая, а не дура. И откуда ее только хозяин выкопал?

— Разное говорят.