— Жаль, нет собаки, — Гест наклонился, заглядывая в чёрный лаз, — Скафтар, высеки-ка огонь да посвети. Сдаётся мне, тут есть чем поживиться.

Нора на первый взгляд пустовала. Присмотревшись, охотники увидели пять крохотных кошачьих трупиков. Тела окоченели недавно — может, сутки как.

— Погляди, у тебя глаз лучше, нет ли поблизости следов, — попросил Гест.

Скафтар осмотрелся, но ничего не заметил.

— Мать не вернулась, — проговорил бывалый моряк, и Скафтар поразился грусти в его голосе, печали на заросшем лице, сумраку во взоре. Викинг, боец и убийца, жалел кошачье отродье!

А Гест вдруг склонился над норкой, просунул руку и достал оттуда рысёнка. Живого. Пушистый слепой комочек шевелился, но не пищал, как это делают все котята.

— Повезло ублюдку, — Гест завернул малыша в полу плаща, ласково улыбаясь, — слабый, но жить будет. При должном уходе, конечно.

— Предлагаешь забрать его домой? — удивился Скафтар.

— А что в этом такого? Всё лучше, чем оставлять его здесь. Всяко мать бросила выводок.

— Уж пожалуй, — согласился сын бонда, — подарим его Соль, будет у неё двое сосунков.

Над бескрайним бором сверкали свинцовые тучи.

Сторвальд и Эрик сперва не обрадовались, что в дом принесли дикую кошку, но Соль так упрашивала, что рысёнка оставили. Молодая мать радовалась, как девчонка: в доме её отца всегда были кошки, и лесной хищник напомнил о детстве. Гест подумал, что, верно, несладко живётся Веснушке в Лисьей Норе.

— Назову его Энсейль, — дочь Хеста подогрела козье молоко и принялась кормить питомца. Рысёнок в тепле пришёл в себя, довольно урчал и попискивал, — будет с кем играть Флоси.

— Энсейль, — покивала старуха Астрид, — воистину, Счастливчик. Как ты его нашёл, гость?

— Я их нюхом чую, — хмуро пошутил викинг. — У нас на борту тоже был котище. Крыс давил.

— Спасибо тебе, Гест Моварсон, — сказала девушка, глядя гостю в глаза.

— Воспитай его достойным зверем, Соль Хестадоттир, как и своего сына, — грустно улыбнулся викинг, раскуривая трубку. — Не каждый, рождённый в грязи, обречён в ней прожить. Есть у народа сааров поговорка: не презирай слабого детёныша, ибо из него может вырасти барс [3] .

— Ну так поведай нам сегодня о слабом детёныше и о барсах моря, — сказал Сторвальд.

— О барсах, о воронах да о вепрях китовой тропы, — эхом отозвался Гест.

С причала шёл человек, ведя под уздцы навьюченную лошадку. Лошадка была хороша: невысокая, с пушистой, расчёсанной гривой, белая как молоко и упитанная. Всякий сказал бы, что ей повезло с хозяином. Пожитки чужака тоже наверняка были хороши: седельные сумки распирало, словно сытое брюхо. На передней луке сидел ворон. Самого же пришельца не назвали бы хорошим человеком. Во всяком случае, не в славном городе Гримсале, столице Коллинга.

Здесь не жаловали викингов.

Что чужак был разбойником с побережья — нетрудно было догадаться. Чёрные штаны тюленьей кожи и такая же куртка, расшитая серебряной плетёнкой. Схожий узор, только золотой, вился по канту чёрной рубахи, сплетаясь на груди в причудливый рисунок. За хитроумным плетением угадывалась яростная схватка хищных зверей, изгибы змеиных тел средь волн морских. Не каждый решится носить подобный узор! Остроносые туфли украшали серебряные пряжки. На богато отделанном узком поясе пряжка была золотая, круглая. На пальцах сверкали перстни — золотой, с чернёной руной «Хагаль», и железный — с выпуклым черепом посреди крюкового креста [4] . Тот же белый крест украшал обитый алой кожей малый щит, притороченный к седлу поверх сумок. Оружия при путнике не заметили, кроме ножа-скрамасакса. Руки из-под закатанных рукавов были бронзовые от загара и жилистые, как канаты из китовой кожи.

На вид чужеземец был не старше двадцати зим, хотя усы и ржавая щетина и добавляли годок-другой. Тёмно-медные пряди падали на длинное узкое лицо, не скрывая, впрочем, старый шрам через бровь. Обветренный нос торчал, как одинокий камень посреди равнины. Солнце играло в серо-зелёных глазах, словно на глади моря. Путник щурился по сторонам и улыбался. Казалось, он весел и доволен жизнью.

— Хорошая у тебя лошадка, — заметил Свейп Мешок, перегораживая дорогу.

Рядом стояли, поигрывая дубинками, ещё четверо. На поясах тускло поблескивали ножи, на бородатых лицах — ухмылки. Впятером можно было не опасаться большой крови, да и городской стражи поблизости не было. Стражи теперь сильно поубавилось в славном Гримсале.