Никакие не купцы переглянулись. Хаген же заметил, прохладно улыбаясь:

— Какой речистый юноша! Думается мне, нам не придётся гостить при его дворе.

— Почему ты так говоришь, заморский гость? — Хейдис всё так же сладко улыбалась, но в голосе её пели стальные струны.

— Никто не ведает своей судьбы, — процедил Хаген, глядя в глаза королеве. — Не так ли?

У Хейдис дёрнулся уголок рта. Хагену на миг показалось, что очертания прекрасного лица меняются, растекаются, словно воск на солнцепёке, являя миру бледный лик луны. Сочные алые губы дочери Брокмара изгибались серпом кровавого месяца. Зелень глаз обернулась бронзовой патиной. Молвила Хейдис:

— Истинно так, гость многомудрый. Кто знает, какие опасности ждут мужей на дороге чайки?

— Не только там, — не выдержал Бьярки. — Часто бывает, и в чертогах друзей примешь смерть.

— Так говорится в сагах, — мирно заметил колдун Хравен, — так бывает и в жизни.

— Светлое солнце чертога, — Сельмунд коснулся руки жены, что была младше его на десять, а то и поболе, зим, — надобно нам обсудить разные скучные и утомительные торговые дела. Цены на треску да на пеньку, на соль и на мёд. Это доставит тебе мало радости…

— Что же, — солнце чертога поднялось в зенит, величественно и милостиво расточая сияние очей, — прошу вас, будьте как дома, дорогие гости. Добро пожаловать в Гримсаль! Я бы хотела, чтобы вы жили пока здесь, под этим кровом.

И удалилась в сопровождении сынишки — и безмолвной стражи в белых плащах. Хаген неотступно смотрел ей вслед. На её лебединую шею. Заметив тот взгляд, холодный и жёсткий, как шкура нарвала, Хродгар подумал, что, верно, товарищу тяжело сдержать неизъяснимое желание полоснуть ножом по этой шейке. Как той графской дочке в Тармоне позапрошлым летом. В такие мгновения Хродгара охватывал страх — побаивался и своего друга, но больше — за своего друга. Тряхнув бритой головой, молодой хёвдинг сказал:

— Ну, теперь побеседуем. Про треску да про пеньку…

Вот что поведал Сельмунд сын Сигмунда братьям-викингам.

…Впервые это случилось четыре года назад, когда в кровавой распре погиб Тивар Охотник, сын конунга Хорсе Весёлого. Спустя пару месяцев после тех событий. Никто поначалу не придал этому большого значения. Просто как-то под вечер над городом поднялся туман, но не с реки, как обычно, а с Хаугенфельда — Курганного Поля, могильников к северо-востоку от Гримсаля. Холодная хмарь залила улицы, расползаясь исполинскими слизнями. Потом послышались крики, топот и стук копыт, хотя народ сидел по домам да по корчмам. Пёсий лай и вой метался меж домов гулким эхом. Затем — заунывное пение рога раскатилось над крышами: знак к нападению. Люди переполошились, начали выскакивать на улицу…

И — гибнуть.

Сквозь туман шагали, сближаясь, два войска. Ни безлунная ночь, ни мгла не были им помехой: свет мертвецам ни к чему. То, что началось как охота, завершилось битвой. Прямо на рыночной площади. Войско с курганов сошлось с ратью, пришедшей с Ниданеса, от реки. Звучали приказы и звон стали, но кровь не лилась. Сыпались стрелы и тысячи ударов, сражённые падали и тут же вставали, чтобы продолжить бой. Не бились их сердца, забывшие страх и любовь, скованные вечной ненавистью. Не отражались мысли в ледяных глазах — бесконечная, беспощадная пустота простиралась под веками. И руки их не дрожали. Бессмертные сражались всю ночь, неистово, упоённо, самозабвенно, как редко сражались при жизни.

А люди, простые, живые люди, что становились волей случая на пути мёртвым ратникам, падали ниц, походя задетые клинком. И плакали их близкие.

Лишь за час до рассвета прекратилось побоище — бескровное, но от того ещё более жуткое. Беспокойные покойники, обликом схожие с сынами людскими, возвращались — одни на курганы, другие — на берег. Никто не видел, куда они скрылись. Некому было следовать за драуграми. Все охочие поглазеть на диковинку остались лежать в грязи.

Так и повелось. Каждую ночь, когда месяц изволит почивать, не выезжая на небо, с Курганных Полей спускается туман на город Гримсаль. Тогда все люди прячутся по домам и носа не кажут. Ибо во мгле рокочет рог, мёртвые восстают из могил и сходятся на рыночной площади, словно на поле битвы, чтобы крушить бессмертную плоть. За час до рассвета прекращают сей тинг на костях и расходятся крыльями небывалой птицы. И горе, горе тому, кто кинет хоть взгляд на поход иссиня-бледных воинов! Унесёт его злая хворь — или рассудка лишится. А уж кто станет у них на пути, тому заказана дорога в мир живых. Уведут его за собой, в курганы…

Каждую ночь, когда нет луны. Тринадцать ночей в год. Четыре зимы подряд.

Викинги молча выслушали, потягивая дармовое вино. Лейф достал было трубку, но Хродгар, не глядя, выхватил её и сунул за пояс. Когда Сельмунд замолчал, Хродгар спросил:

— А что ты думаешь об этом, герре альдеборгман?

— А что я могу об этом думать? — сокрушённо вздохнул Сельмунд. — Разве я великий волшебник и знаток чар? Я много думаю о податях, — добавил, не сдерживая горечи, невольный правитель Коллинга, — о разбитых дорогах, о разбойниках, о пошлинах, о дырявых крепостных стенах, о ценах на треску… О том, что начальник городской стражи уехал себе на рыбалку… Я думаю о том, почему мы с вами беседуем здесь, а не в зале совещаний, какой есть в любом пристойном замке. А здесь — нет. Теперь — нет. А раньше — был! Потому что наш замок горел. Ещё при весёлом конунге Хорсе. Славно веселился мой покойный повелитель! Была бы война, а то так, по дурости… Потом этот чертог отстраивали. Конунг повелел, чтобы купальню выложили мрамором. Как в Хэйлане, да! Конунг повелел, чтобы в зале для пиров всё сверкало золотом. Конунг сказал, что особый покой для совещаний ему не нужен. Он, Хорсе сын Тидрека, не намерен ни с кем совещаться! Мы, советники, просто потешные обезьянки при дворе Его Величества. А ты говоришь — что я думаю о мертвецах…

— Коли ты ждёшь нашего сочувствия, — сказал Хродгар, — так это напрасно. Мы наше сочувствие сбыли в прошлом году на торгах. Все три бочонка.

— В задницу твоё сочувствие, сопляк, — беззлобно сказал Сельмунд. — Я просто поясняю, чем у меня голова забита. Знал бы, как отвадить мертвецов, не звал бы вас, юные герои.

— А кстати, о великих волшебниках и знатоках чар, — подал голос Хаген. — Скажи, ты обращался за помощью к кому-нибудь из выдающихся мудрецов? Например, из Золотого Совета?