— Какой ужас, доктор! — покачала головой Танька. — Зачем вы так с собой?

— Не хотел… не хотел пить, Татьяна Фёдоровна. А всё ж таки бес попутал. Молодая горячая кровь ударила в голову. Никогда больше не буду молодым. Не хочу.

— Все так с похмелья говорят, — глубокомысленно заметил я. — Но, впрочем, вы правы, доктор. Есть определённое удовольствие в том, чтобы быть старым и мудрым.

Отчётливо фыркнул Прощелыгин, видимо, имея что-то едкое сказать насчёт мудрости, но опытная Настя успокоила его, пнув под столом.

Даринка вела себя странно. Молчала и косилась на меня, ела плохо. Я, уже не ждущий от судьбы ничего хорошего, подумал о самом плохом: влюблённость. Тринадцать лет подростку, тут уже всего, чего угодно можно ожидать. И, к ужасу своему, я оказался полностью прав.

Когда все (кроме Натали) разошлись по комнатам, так или иначе приспособленным для ночёвки, я в нашей спальне оказался один — Танька пошла на улицу проведать перед сном подругу. Когда за спиной скрипнула дверь, я подумал, что это она вернулась. Оглянулся без всякой задней мысли и вздрогнул, увидев бледную Дарину, которая, судя по лицу, отчаянно на что-то решалась.

— Дариночка, можно было бы и постучать, знаешь. Это спальня всё-таки, мало ли, в каком я виде.

Я был ещё в одетом и благопристойном виде, слава Богу.

— Дядя Саша, мне нужна твоя помощь. Это очень важно, и никто, кроме тебя, не сумеет мне помочь. Никто!

— А если по делу?

— Я не могу перейти к делу, пока ты не проникнешься всей его серьёзностью!

— Я не могу проникнуться серьёзностью дела, пока ничего о нём не знаю. Что случилось? Давай от простого: проблему можно решить деньгами?

— Нет!

— Уже начинаю проникаться. Давай, рассказывай! Поздно уже, голова чугунная.

— Мне совершенно необходима магия Ананке, иначе я погибла!

Я от неожиданности моргнул. Даже сонливость частично пропала.

— Так… Ну, судя по тому, что я вижу, в шахте тебя не завалило. Неужели в этом юном теле угнездилась какая-то страшная болезнь? Но в таком случае у нас удачно в гостях находится маг-целитель, владеющий магией мельчайших частиц. Что ещё можно предположить? Ты задолжала денег серьёзным людям? Однако уже было озвучено, что деньгами проблему не решить. Я теряюсь в догадках, ребёнок!

— Я не ребёнок! — с неожиданной злостью выкрикнула Даринка. — Это всё очень серьёзно! — Злость схлынула, и по щекам заструились слёзы. — Он меня не любит!

— Вот мерзавец! А кто?

— Как «кто»? Костя!

— Это который Барятинский?

— Ну разве может быть какой-то иной Костя?!

— Действительно… А может, оно и к лучшему? Если честно, эта его новая причёска мне вообще не нравится. Моё мнение: ты или волосы носи, или брейся налысо, а вот этот так называемый андеркат с хлипкой косичкой…

С юным Барятинским я был знаком, он неоднократно забирал из нашего дома Даринку на личном экипаже. Парень вроде был неплохой, но половое созревание ударило ему куда-то не туда.

— Ты ничего не понимаешь, это модно, это очень стильно!

— Ну, я догадался, что это не потому что парикмахер пришёл на работу нетрезвым.

— Ты поможешь мне?!

— Дарина, во-первых, я не могу пользоваться магией Ананке по своему усмотрению, меня в тюрьму посадят. Я бы, конечно, пожертвовал своей свободой ради твоего счастья, но будет ли счастье? Будет во-вторых: нельзя воздействовать на чувства людей магией. Это будут не настоящие чувства. Может, какое-то время ты и будешь счастлива, но однажды он приготовит тебе бутерброд с дохлой кошкой, и ты поймёшь, что где-то свернула не туда.

— Какой кошкой? — опешила Даринка.

— Дохлой, говорю же.

— П… при чём тут кошка? И почему вообще Костя должен готовить мне бутерброды?!

— Ну, если парень не готов ради тебя даже приготовить бутерброд — бросай его.

— Я его люблю!

— Да это-то как раз понятно. Веками одни беззаветно любят и страдают, а другие стремятся избавить их от страданий, взывая к разуму. Эти, вторые, отчего-то считают первых очень глупыми. Мне же кажется, что куда глупее те, которые веками, тысячелетиями талдычат о разуме влюблённым, видят, что это не работает, но упорно продолжают. Это даже не глупость, это умственная отсталость, если уж на то пошло. Не наш путь, не наш метод. Я тебе, Дарина, другое скажу, очень простыми словами, как девочке, которая вышла из очень простой семьи: жизнь — то ещё дерьмо. И тебе будет больно. Снова и снова. До тех пор, пока ты не повзрослеешь настолько, что чувство боли притупится. И тогда ты внезапно поймёшь, что всё каким-то непостижимым образом сложилось хорошо и правильно. Разумеется, это будешь уже другая ты, не та, что сейчас. Та, что сейчас, возможно, не получит того, что хочет больше всего на свете. И это больно. Это очень, невероятно, мучительно больно, страшно и безысходно. И это — часть жизни, которую необходимо принять. Такая вот глупая мудрость. Теперь ударь меня, плюнь мне в лицо, убеги, хлопни дверью — я пойму, не обижусь.

Вместо предложенного Даринка подошла ко мне и обняла. Оставалось только обнять её в ответ.

— Зачем всё так устроено, дядя Саша?

— Чтобы, повзрослев, мы делались угрюмыми циниками с великолепным чувством юмора. Богу нравятся такие персонажи, поэтому он сызмальства проводит нас через огонь и воду. Он постоянно выбирает лучшего актёра, понимаешь?

Даринка как-то умудрилась одновременно шмыгнуть носом и хихикнуть.

— Я боялась, что ты согласишься.

— На что?

— Ну, Ананке…