— Понял, — ответил я, взяв на заметку, что с Артуром Давидовичем нужно бы теперь держать дистанцию. И ухо — востро.

— И третье — самое важное. — Владимир повернулся ко мне и четко проговорил: — То, что мне сейчас выложил, ты больше никому не должен рассказывать. Попадет не в те уши, — а у вас, среди интеллигенции, — он усмехнулся, — «доброжелателей» всегда хватает, — подпишешь себе смертный приговор. Так что никогда и никому. Сейчас твоя задача не в том, чтобы делать ходы. Сейчас твоя задача — жить обычной жизнью и спокойно дотянуть до того дня, когда мы закроем эту историю. Уяснил?

— Так точно, — машинально ответил я.

— Тогда вылезай. И шапку купи себе нормальную.

Я вытащил свою вязаную из кармана:

— А с этой что не так?

Отмахнувшись, он залпом допил пустырник, надел крышку обратно на термос и постучал ногтем по стеклу водителю — тот стоял в нескольких метрах от машины, держа в зубах сигарету, и неторопливо ее докуривал. Водитель кивнул, с готовностью бросил окурок в урну и пошел к машине.

Я вылез. Дверь захлопнулась. «Бэха» неторопливо тронулась, объехала колонну и укатила.

В паркинге снова стало тихо. Только гул вытяжки и где-то далеко скрипела чья-то тележка из супермаркета. Я пошел к выходу.

Внутри было тяжело оттого, что сглупил, вляпался, хотя мог действовать тоньше, но уж слишком кипело и бурлило у меня на душе и в сердце, когда правда о моей смерти и плагиаторах начала раскрываться.

Но, что важнее, в то же время стало спокойнее.

Лысоткину я позвонил с улицы, где шел снег. Мимо торгового центра шли москвичи с пакетами, и лица у всех были предновогодне-сосредоточенные.

— Слушаю! — раздраженно рявкнул он в трубку, словно я оторвал его от чего-то важного. А может, он мучился от похмелья после вчерашнего.

— Казимир Сигизмундович, добрый день, — сказал я. — Это Сергей Епиходов.

— А-а, аспирант, — лениво сказал Лысоткин. — Решил чего?

— Я обдумал ваше предложение.

— И? Ну, говори!

— Я согласен. Но не до Нового года. В Морках завал, работы по горло. После праздников — пожалуйста.

— Ну надо же, — гоготнул Лысоткин. — На праздники отдыхают люди, а у него в Морках работы по горло. Ишь ты, трудяга-стахановец какой! А у нас, по-твоему, работы нет?

— Уверен, что есть, и потому вы меня поймете. Конец года, куча дел.

— Ладно, бог с тобой. Я все равно на Мальдивы улетаю до пятнадцатого. Так что добро. После пятнадцатого жду. Скажем, шестнадцатого у меня в кабинете в десять утра.

— Буду, Казимир Сигизмундович.

— И вот еще что, — рассмеялся Лысоткин, но смех вышел паршивым каким-то. — Ты Маришку Носик больше по театрам не води, понял? Нехорошо. Юная девочка, на гнойной хирургии у нас неплохо растет, а ты ее портишь, отвлекаешь. Услышал?

— Услышал… — проговорил я, не веря своим ушам. Неужели Лысоткин положил глаз на Маринку Носик?

— Ну и молодец. С наступающим, Епиходов, хе-хе…

Лысоткин, не переставая мерзко хихикать, отключился.

Я сжал и разжал кулаки, заставляя себя дышать на 4–7–8. Я этого подлеца, о котором давно ходили слухи, как о сладострастном похотливом козле, когда-нибудь уложу мордой в асфальт и оторву все причиндалы. Отсеку скальпелем! Причем ржавым! Буду медленно резать, посыпая раны крупной йодированной солью…

Только мысль эта мне сейчас никакого удовольствия не доставила, потому что получалось, что и Лысоткин — лишь вершина айсберга. А на тех, кто за ним, скальпелей не напасешься…

Спрятав телефон в карман, я поправил воротник и пошел в метро. На углу у киоска с шавермой стояла оранжевая дворничиха с лопатой и истошно кричала кому-то: «Катюха, зараза! Я не успеваю, иди сюда! Сгребай на хрен этот мусор!»

Мысленно согласившись с призывом женщины, я сгреб мысли о Лысоткине на хрен. И пошел «жить обычной жизнью», как велел Владимир.

Однако Лысоткин снова напомнил о себе, правда, уже не сам. Мне позвонила Ирина:

— Сережа, я не сильно тебя отвлекаю? — проворковала она мурлыкающим голосом. — Найдешь минуточку?

— Минуточку найду, — буркнул я, потом вспомнил, что решил сблизиться с ней, и сказал уже ласковее: — Для вас, Ирина Павловна, хоть две!

Она игриво рассмеялась, потом сменила тон на просяще-капризный:

— Сережа, ты бросил меня вчера ночью одну! В такси! А если бы водитель оказался маньяком?