Шрифт:
Ему абсолютно плевать, как я себя чувствую. Это настолько очевидно, как и то, что он мечтает оказаться дома, а не торчать здесь посреди ночи.
Вместо ответа я повернула голову и осмотрелась. Трёхместная палата. Чисто, но как-то уныло и обезличенно. Из мебели только кровати и тумбочки. Стены выкрашены в спокойный мятный цвет. Крайняя постель у окна пустует, а на соседней спит какая-то женщина, укрывшись одеялом чуть ли не с головой.
Видимо, её потревожили, когда привезли меня.
За окном без штор непроглядная темень. Круглые часы на стене показывают четыре пятнадцать ночи.
Смутно помню произошедшее.
Здание из красного кирпича. Фонарь. Блестящая иномарка с тонированными стёклами. Кирилл… Дальше – пустота.
Сознание окутано приятным, сладким дурманом. Снова хочется уснуть. Скорее всего, мне вкололи что-то седативное…
Резкий мужской голос неприятно полоснул по нервам: «Полина Алексеевна, мы изъяли ваши вещи для медэкспертизы. Вам необходимо будет написать заявление по факту случившегося и пройти более подробное мед. освидетельствование. Могу задать вам несколько вопросов? Вы знали нападавшего?».
Я закрыла глаза, тихо ответив: «Давно я здесь?». Голос глухой и чужой, сама испугалась.
– Вас обнаружил патруль ДПС на автобусной остановке в районе Одинцово около двух часов назад. Вы были без сознания. На данный момент у вас разрыв стенок влагалища и сотрясение мозга лёгкой степени тяжести. Когда мы с вами сможем побеседовать более обстоятельно?
– Позже. Пожалуйста. – У меня действительно не было сил. Голова гудела, я пыталась ухватиться хоть за одну мысль и начать думать. Мешала физическая боль, сонливость и этот звонкий мужской голос, раскалывающий мой череп надвое.
Слышу раздражённый выдох: «Я понимаю. Хорошо», а затем его удаляющиеся шаги.
Наконец долгожданная тишина.
Наедине со мной – лишь тиканье часов и размеренное посапывание соседки. Где-то далеко, в глубине больничного коридора слышны приглушённые голоса медсестёр.
Как спокойно. Даже странно. Не плачу, не бьюсь в истерике. Будто это всё не со мной произошло.
Хорошо, что отец живёт далеко отсюда и ничего не узнает. Иначе запьёт ещё сильней.
Засыпаю.
Напоследок вижу лицо тёти Тани и слышу её напутственные слова: «Зря ты в эту Москву собралась. Чтоб там выжить, нужно сволочью быть. А ты не умеешь. Не пройдёт и полгода – прибежишь обратно в родное село, поджав хвост».
Накаркала тётка. Сбежать домой очень хочется, и давно. Гордость не позволяет. Упёртая с детства. А как мамы не стало – пришлось быстро повзрослеть и стать сильной. Выбора не было. И сейчас нет.
Всё непременно образуется! Насильника посадят и всё закончится. Забудется, словно это был дурной сон.
Как может быть иначе?
Глава 2
Утром меня попросили написать заявление для возбуждения уголовного дела об изнасиловании, а также дать показания, максимально вспомнив все детали произошедшего. Я остановилась на моменте «затащили в машину». Дальше стена.
Какие бы вопросы не задавал мне следователь Захаров, ответ был один – я не помню. Его успокаивающий, размеренный тон не способствовал беседе, а только раздражал.
Хочу, чтобы они все оставили меня в покое!
Мне с трудом удаётся смотреть ему в глаза просто потому, что он мужчина, а о том, чтобы «рассказать подробности» и речи быть не может!
В один миг я поймала на себе его сочувствующий взгляд. Это было после того, как он спросил о родных, и я честно ответила, что у меня только отец, который живёт в посёлке, в другой области.
– Не нужно меня жалеть. – Метнув в него предупредительный взгляд, ощетинилась я.
Гордость, наверно. Осталось пол грамма. Не хочу ничьей жалости. По-моему, это ещё унизительнее, чем пережить насилие.
Виталий Дмитриевич примирительно улыбнулся: «Я и не собирался». Он сменил рубашку на свободный джемпер, побрился и стал выглядеть свежее и моложе, чем показался мне ночью.
Если бы не абсурдность данной мысли, решила бы, что этой тёплой улыбкой и пристальным взглядом он флиртует со мной.
Сейчас, конечно, самое время.
После допроса медсестра проводила меня на освидетельствование.
Двое женщин в белых халатах скрупулёзно ковырялись внутри, пока я сидела на гинекологическом кресле, корчившись от боли. Брали мазки, затем проверяли кожу на наличие синяков и ссадин, проверили даже ногти, зачем-то сделав соскоб из-под них. До осмотра мне запретили мыть руки и чистить зубы, а я больше всего на свете мечтала хорошенько отмыться!
Но самым гадким было не физическое унижение, а вопросы после него, заданные сухим, официальным тоном. Многочисленные, откровенные вопросы…