Шрифт:
Заметив движение, посмотрел вниз.
На полу у его ног распластался огромный чёрный алабай, удовлетворённо жмурясь от распространяющегося по комнате тепла. Пошевелился хозяин – пошевелился и он. Единственный, кому было позволено находиться рядом в редкие минуты отдыха – это его пёс.
Успокаиваясь, Богдан устало провёл ладонями по лицу. Вытянул затёкшие ноги, раздражённо мазнув взглядом по танцующему на столешнице айфону.
Прочистил горло и взял гаджет в руки, нажав на зелёную трубку на экране:
– Да!
– Наконец-то! Привет. – Сладко замурлыкал довольный женский голос.
– Скопировала?
– Как грубо. Хоть бы поинтересовался, как прошёл мой день! Я, между прочим, рискую своей должностью.
– Какой именно? Секретутки моего отца или любовницы его шестёрки Игната?
– Богдан! Ты же знаешь, я всё это делаю только ради тебя.
– Да ладно? А я думал, ради шести тысяч евро, – усмехнулся Богдан.
Трахнув её несколько раз, он не мог предполагать, что в её крашеную голову закрадутся мысли о фривольной манере общения с ним. Реально рассчитывает на что-то большее, чем его член?
Или же платы в шесть тысяч евро за информацию с жёсткого диска отцовского компьютера ей мало?
Что ж, он может найти другого исполнителя среди отцовского офисного планктона, – только свистни.
Словно прочитав его мысли, Оля быстро проговорила: «Приезжай ко мне, я всё отдам».
– Договорились.
– Богдан…
Не дождавшись окончания ответной реплики, повесил трубку. Наклонился и потрепал собаку за ухо. Настроение после тревожного сна немного выровнялось.
Если на диске будет достаточно доказательств об отмывании денег и других финансовых махинациях отца – налоговая живо прикроет кормушку папаши. Каха, безусловно, поможет. Без него Богдан бы не справился.
Кахабер Беридзе. Каха. Человек, заменивший отца, наставника, друга.
Для кого-то это имя вызывает смиренный ужас, ассоциируется с реками крови, пролитыми в 90-е, когда Каха только создавал свою криминальную империю.
Но для Богдана – это тот, кто научил законам выживания в этом волчьем мире, направил его ярость в нужное русло, помог завоевать авторитет и укрепить свой бизнес. Человек, обладавший невероятными возможностями, связями, властью. Единственный, кому Богдан доверяет.
Вместе они уничтожат ублюдка.
– Падать будет больно, Аркадий Борисович, «папа». – Тихо произнёс Богдан, глядя в пустоту мрачным взглядом.
Он притронулся к подвеске в виде двух сплетённых рук, висевшей на серебряной цепочке на широкой смуглой шее. Одно из двух украшений, которые он носил всегда и которые имели для него особый смысл. Подвеска и часы, – подарок матери и подарок Кахи.
Скоро он получит свой сладкий приз, свою порцию удовлетворения, запредельного кайфа, когда увидит, как рушится весь мир Сибирских, как его отец мечется в предсмертной агонии, умоляя о прощении!
Как гласит надпись, набитая краской под кожей на его руке: «bazen affetmek en acimasiz intikamdir» (турец.).
Цитата принадлежит генерал-полковнику советского времени Виктору Абакумову, – Богдан изучал русскую историю и эти слова врезались ему в память, найдя горячий отклик в душе.
«Иногда прощение есть самая жестокая месть».
Глава 4
Спустя несколько дней следователь привёз в больницу мою сумку. Кто-то нашёл её недалеко от остановки в Одинцово и сдал в отделение полиции.
На мобильном высвечивались многочисленные пропущенные от отца и с работы. Надо придумать, как объяснить всем своё длительное молчание. Врачи сообщили, что я здесь ещё минимум на неделю. Зато нет беременности или букета заболеваний, чего я так боялась.
Думаю, беременность мне в принципе не грозит. Вряд ли я ещё когда-нибудь смогу даже подумать о близости с мужчиной.
Собравшись с духом, я позвонила на работу, сказала, что попала в аварию и сажусь на больничный. То же самое наврала отцу, сообщив, что пока не смогу отправлять ему деньги, как раньше.
Стыдно так, будто это я виновата во всём.
Жизнь будто поделили пополам: на до и после этого события. Понимаю, что что-то безвозвратно изменилось. Пока не могу определить, что именно. Но это уже совсем другая Полина.
Дико раздражали визиты к штатному психологу в больнице. Я хотела одного – чтобы меня просто оставили в покое, но она настойчиво ковырялась в моей душе, в моём детстве, заставляла снова и снова озвучивать и переживать то, что произошло.
Когда я мылась в душе, то тёрла тело жёсткой мочалкой до боли, до зудящей красноты. Но ложась спать, мне казалось, что я до сих пор ощущаю этот тошнотворный сладкий запах его парфюма на своей коже.