Через магазины, мы ехали обратно к Джиёну, а я всё никак не могла сочинить правильной стратегии.

====== Переизбыток ======

Не просто высадив меня у особняка, а выйдя, чтобы помочь вылезти из машины, взяв пакеты с покупками и проводив до дверей, Мино уехал. Мы с ним закончили поездку почти так же, как и начали – с минимумом слов, не то обиженные друг на друга, не то не находящие, что сказать. Я подняла все продуктовые покупки и потащила их на кухню, где обнаружила курящего в тишине Джиёна. Его взгляд смотрел вдаль, не дернувшийся даже при моём появлении. Почувствовавшая себя нарушающей чужой покой, я ненадолго застыла. Передо мной, как трамвай по рельсам, пробежали строчки из стихотворения Бродского, на которого меня когда-то подсадила одноклассница: «Великий человек смотрел в окно, а для неё весь мир кончался краем его широкой, греческой туники…». Когда-то эти слова прочно засели в мою душу, заставив размышлять о том, что людей, творящих историю, обозревающих весь мир, увлеченных им в целом, изменением этого мира – мало, а другие, ничего в нем не понимающие, не великие, не видящие дальше собственного носа или, как в стихах, дальше края одежды того, в кого влюблены, всего-то и могут, что восхищаться этими огромными, затмевающими вокруг себя всё личностями. Но и тогда, и сейчас, я рассуждала о величие по доброте и подвигам, а не по злобе и преступлениям. Разве был Джиён великим? Злодеем и грешником – наверное. В конце концов, если всё, что о нем говорят – правда, то он из ничего стал всем, своими, и только своими силами, не прося помощи ни у кого. А вот мне нужно попытаться найти с ним общий язык и выпросить помощь для Вики. Как это сделать? Сегодня школьные знания всплывали одни за другими, и наперекор моим желаниям автор «Мастера и Маргариты» назидательно напомнил мне: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас». Кажется, это были слова Воланда? Уж кому, как ни дьяволу знать, как не надо поступать с дьяволами. Да и Мино сказал, что Джиён терпеть не может прошений. Как же быть? Растерянность моя не знала предела. Смогу ли я без чьей-либо помощи спасти Вику? Для этого мне надобно спастись самой.

– Как прогулка? – первым нарушил молчание Дракон. – Нормально… – Как успехи? – отложив недокуренную сигарету, он развернулся ко мне. – Ты о Мино? – я задумалась ненадолго и, оттягивая ответ тем, что принялась разбирать сумки, выгружая их в холодильник, попыталась выставить ситуацию в лучшем свете: – Он не воспользовался услугами проститутки, хотя мог. Это считается за достижение? – Если он сделал это из-за тебя, то да, а если потому что не было настроения, то нет, – улыбнулся Джиён. – Причины достоверно я знать не могу, – закрыв холодильник, я осмелилась взглянуть в глаза мужчине. – Когда меня привезли в Сингапур… нас было трое. Одну девушку увезли сразу, а вторую – Вику, отправили вместе со мной в бордель… – Джиён слушал, не перебивая, но и не спрашивая ничего. – Вика… она очень наивная… ещё наивнее меня, пожалуй… – Такое возможно? – ухмылка Джиёна не содержала ехидства. Она была переполнена покровительственным очарованием. Воспринять это как любезный настрой и перейти к переговорам? – Нет, правда, она чистый и невинный человечек, только смиряется со всем быстро… в общем-то, я не знаю, в данных обстоятельствах, хуже это или лучше… Она ранимая и нежная… – К чему ты это всё? – брови Джиёна устремились друг к другу, начертив между собой вертикальную складку. – Я не люблю получать много информации о людях, которых не знаю, и знать не собираюсь. – Она забеременела, там, в борделе. – Его лицо никак не изменилось, не дав мне понять, как он относится к таким новостям. – Я узнала, что по твоим правилам необходимо сделать аборт в таком случае… – Да, – коротко подтвердил он, как печать поставил в конце устава. И снова никакого любопытства, откуда я черпаю сведения? Откуда знаю о Вике? Куда я сейчас ездила с Мино? Он что, и без объяснений всё знает? – Но почему? – А сама как думаешь? – расслабился немного он, посмотрев на плиту. В глазах как будто бы уже пошли другие мысли, о том, чем бы перекусить, выпить ли что-нибудь или велеть мне приготовить что-то. – Я думаю, что это жестоко и несправедливо. – Ты права, и вполне вписывается в жизненные реалии, – расплылся он и, щелкнув пальцами, указал мне на конфорки. – Разогрей чего-нибудь, лень ехать в центр сегодня, думал там пообедать, но перехотел. – Я автоматически подчинилась, принявшись разбираться с едой, но язык мой не успокоился, выражая не менее беспокойные мысли. – Джиён, если ты понимаешь, что это плохо, почему не изменишь хоть что-то? – А для кого это плохо? Разве для меня? Мне нормально, так зачем же я буду вмешиваться и что-то менять? – А разве люди должны вмешиваться только тогда, когда страдают они сами? А как же забота о других? – Мне это несколько чуждо, как ты могла заметить, – честно развел руками он, состроив печальную моську. Мне в очередной раз зазудело по ней влепить. – Да как же так можно? Я не понимаю… – Скорее понимаешь, но не разделяешь моей точки зрения. Понять меня нетрудно. Если ты выучишь слово «выгода», то перестанешь задаваться ненужными вопросами по поводу причин моих поступков. – У меня опускались руки от его мудрствований, но в данный момент приходилось себя пересиливать, чтобы не останавливать готовку. – Выгода… я прекрасно знаю это слово, но тебе не помешало бы выучить слово «любовь». К ближним, к окружающим, к друзьям. Хоть к кому-нибудь! – К себе, – поиграл он бровями, ликуя от своего замечания. – Себя же я люблю? Значит, это чувство мне известно. – А нельзя его попытаться развернуть в других направлениях? – Во-первых, моё чувство к себе огромное, жирное и неподъёмное, разъевшееся за три с лишним десятка лет, поэтому неповоротливое. А во-вторых – зачем? – Чтобы сделать этот мир лучше! – резонно воскликнула я. Для чего люди прикладывают старания на благо общества? Чтобы получать отдачу. Даже эгоисты должны понимать, что вклад в общую копилку оборачивается ответными действиями. Хотя я никогда не рассчитывала на получение чего-либо взамен. Меня воспитали так, что давать нужно бескорыстно, ориентируясь на общечеловеческие ценности, доброту и справедливость. – Лучше? – Джиён облизнул губы, с едким звуком чмокнув ими. Как у многих курильщиков, у него на них видимо оседал никотиновый привкус. Он поднялся, подойдя к плите и встав рядом со мной. Несмотря на совсем небольшое его преобладание в росте – сантиметров пять-шесть, не больше, – я почувствовала то самое подавление, когда рядом находится кто-то очень значимый, известный. Когда стоишь со знаменитостью, допустим, невольно испытываешь мандраж. То же самое произошло сейчас и со мной. – Мне жаль, что у меня под рукой нет географической карты, чтобы на пальцах объяснить тебе то, что ты, видимо, упускаешь из вида. Даша, нас на Земле наплодилось семь с половиной миллиардов. Миллиардов! Эти обожаемые тобой людишки засорили до невозможности употребления несколько водоёмов, вырубили тысячи гектаров леса, осушили благодаря своим ирригационным новаторствам чуть ли не целые моря, на местах которых сейчас пустыни. Погубили несколько видов животных, вымерших безвозвратно, некоторые на грани вымирания. И это при том, что три четверти населения живут на уровне ниже среднего, а половина и вовсе за порогом бедности, в нищете. Ты включила вычислительную машинку в голове? Включай. Сама жизнь на Земле находится под угрозой для удовлетворения потребностей только части людского населения. Относительно небольшой части. Что нужно сделать, чтобы удовлетворить потребности всех и все семь с половиной миллиардов зажили хорошо? – Сглотнув слюну, я вжала голову в плечи. – Я тебя спрашиваю: что будет, если пустить все наши старания на то, чтобы сделать идеально комфортной жизнь абсолютно всем? А для этого нужно будет пускать в ход новые и новые природные ресурсы. Да что там – все ресурсы планеты вообще. Итак, твой ответ? – Земля погибнет, – медленно и драматично вымолвила я, после едва не затянувшейся паузы. – Умница! Хоть что-то логичное в тебе всё-таки присутствует, – Джиён оперся ладонью на рабочую столешницу, продолжая смотреть на меня. – Ресурсов, еды-воды просто не хватает на всю эту серую массу, которая, судя по соотношению количества и качества, из умений за тысячелетия не приобрела ничего, кроме ебаться. Впрочем, это она и так умела – врожденные способности. В итоге мы имеем кошмарное количество тупых и в большинстве непригодных ни для чего толкового индивидов. Чтобы им жилось получше, ты предлагаешь тем, кто посообразительнее и пообеспеченее, благодаря своим мозгам, трудолюбию, усердию или удачливости, отказываться от выгод и раздаривать материальные блага этим люмпенам, которые будут потреблять, но развиваться от этого не научатся, и лучше сами тоже не станут. Улучшая их условия жизни, мы только даром ухудшим свои. Далее: процесс полного уравнивания, распределения имеющихся сейчас в руках людей средств по всем одинаково, приведет к тому, что все станут жить одинаково плохо, а не одинаково хорошо, повторю – потому что всего на всех не хватает. Только не надо начинать примитивнейших споров вроде «пресную воду можно взять, растопив несколько айсбергов, тогда всем хватит». Если снега на полюсах начнут таять, поднимутся воды мирового океана, утонет несколько клочков суши, лишив тем климатически пригодных мест обитания миллионы людей. Кстати, климатически пригодных мест обитания на Земле тоже для всех, как ни крути, не хватает. Туда нужны поставки из благополучных регионов, то есть, опять же, экстенсивная выкачка у одних ради других. Подведем итог: чтобы все жили одинаково хорошо, как ты мечтаешь, нужно истребить примерно половину из семи с половиной миллиардов, а потом уже заняться перераспределением имеющегося. Есть вопросы или возражения? – Ты хочешь уничтожить половину населения нашей планеты? – услышала в этом всём я зловещие отголоски. – Я?! – Джиён засмеялся. – Ох, Даша, честно – хочу! – я округлила глаза. – Я встречаю так много людей, которых хочется пристрелить на месте, меня так часто бесят разные суки, бестолочи и бляди, что я не жалея пустил бы их на мыло, но мне лень. Серьёзно. Я не хочу этим заниматься. Это трата моего времени, даже пуль, на которые мне придётся раскошелиться, а учитывая, что я не склонен убивать сам, представь, сколько мне придётся платить наёмникам? Но мы начали с выгоды, а это именно то, чем я руководствуюсь. Я могу хотеть убить хоть всех людей на Земле, но тогда, как минимум, мне придётся самому убираться, готовить себе обед и стирать. Мне это невыгодно. Поэтому я занимаю позицию невмешательства: с моей стороны никаких трат, но зато я и не способствую почкованию саранчи в людском обличье. – Джиён закончил, опустив глаза к кастрюле, в которую я опускала нарезаемые для супа ингредиенты. Он был виртуозом слов и размышлений. Как бы я ни была против его целей и приоритетов, не признать его ум, эрудицию и всестороннюю осведомленность было невозможно. – Поэтому ты за аборты? Чтобы люди не размножались? – Я бы назвал это своим бессознательным стремлением, метаидеей*, но в данном конкретном случае я за аборты принадлежащих мне шлюх, потому что это непосредственно мешает бизнесу. Проблемы с беременностью требуют дополнительных расходов. Многим ли клиентам захочется иметь женщину с животом, лезущим на нос? Нет, придётся содержать и кормить работницу, которая не приносит дохода. Помимо этого, после родов, она подешевеет вдвое, или же придётся тратиться на интимную пластику, чтобы привести её в первозданный вид… Да кому я объясняю? Даша, ты же ничего в этом не смыслишь, но считаешь меня, видимо, идиотом, который бесчинствует по прихоти души… – Джиён запнулся, и я подумала, что он спохватился из-за слова «душа», поверил в неё или почувствовал что-то, но вдруг он, несильно захохотав, выдал: – А впрочем, да, я вполне себе бесчинствую по собственной прихоти. И идиотизм мне не чужд. Иногда это хороший способ расслабиться. – Я не считаю тебя идиотом, напротив, – признала я то, что думала минутами ранее. – Ты очень рассудительный и, наверное, гениальный человек, раз смог добиться всего этого, – я обвела рукой дом. – Но тебе не приходило в голову, что можно посадить Вику на самолёт и отправить в Россию, потому что это быстрее избавит от ненужных хлопот? – ну вот, я сама назвала весь этот процесс «хлопотами». А ведь речь о новой маленькой жизни, которая пока не знает, что происходит во внешнем мире. И никто пока не знает, появится она на свет или нет. – Не-а, – своровав с разделочной доски кусок сырой моркови, Джиён закинул его в рот и, захрустев, просто сказал: – Аборт, всё-таки, дешевле. Да и проститутка на месте останется. – Господи, да что же это такое! – прекратила я своё занятие и развернулась к нему. – Деньги, деньги, деньги! Выгода, цена, дороже, дешевле, прибыль… Да, теперь я понимаю, что ты процветаешь потому, что кроме этого ни о чем не думаешь. Мысли и мечты реализуются, да? – А ты не думаешь ни о чем, кроме Бога и чувствах, и что, вся купаешься в божественной благодати и любви? – Я опасно прищурилась, подняв руку с кухонным ножом. – У меня в руках оружие, не зли меня. – Да пыряй, если уж так хочется, – не потеряв радости на лице и выдержки, предложил Джиён. – Это же сходится с твоими представлениями о человеколюбии и всепрощении? Боженька, уверен, за многолетнюю праведность, ставит тебе отпущение грехов на будущее автоматом. – Ты невыносим! Ты даже угроз не боишься? – Я шутила, разумеется, перед этим, но удивилась, что он не воспринял это всерьёз и на грамм. Я ведь ему чужой человек, которому он причинил огромные страдания, и он не думает, что мне захочется поквитаться? – Я видел угрозы и посерьёзнее. А иногда и без угроз бывает страшно. И да – я вредный. – Вредный он… От Хиросимы и Нагасаки излучение натянуло, когда родился? – Хиросима и Нагасаки в Японии, а не Корее, – патриотично добавил он, решив, что я нуждаюсь в исправлении. – Да знаю я! Но вам же там не очень далеко… В общем, ты опять уводишь тему! Я хотела поговорить с тобой о Вике. – Черт, ты всё ещё не потеряла мысли? – иронично заметил Джиён. Нет, он не специально уводил меня от разговора о ней, но не хотелось ему разбираться со всей этой волокитой и, скорее всего, не собирался менять решения. А мне надо попытаться продолжать не переходить на прямое прошение. – Её ребенок ни в чем не виноват, даже в том, что нас на Земле уже семь с лишним миллиардов. – Давай ты вернёшься к супу, и тогда мы вернёмся, если тебе так хочется, к беседе о детях? – Прости, конечно, – вновь взялась я за нарезание овощей. – Ведь не обязательно, что ребенок, которого она ждёт, будет одним из тех, кого ты считаешь ни на что негодными. А если это будет талант в какой-нибудь сфере? – Если таланту суждено родиться, то он родится где угодно. Не у этой, так у другой, – я тяжело вздохнула. – Никак не получается меня переубедить, да? Сложный случай, согласен. – Ты сам как считаешь, на тебя может что-либо повлиять? Ну, помимо денег, конечно, – Джиён задумался, следя за моими маневрами. Мне захотелось больше узнать о его детстве, о родителях, о семье. Порой именно давние события оказывают большее влияние, чем то, что происходит в настоящем, с уже сложившимся человеком. – Я надеялся, что ты дашь мне этот ответ, – приглушенно и размеренно произнес мужчина. Я с изумлением обернулась к нему. – Я?! – Мне было интересно самому, сможет ли повлиять на меня кто-то, у кого противоположные моим взгляды так же сильны, как мои собственные, – Джиён произнес это, глядя мне в глаза. У меня мурашки пошли по коже. А ведь Мино говорил, что Дракон не может делать всего этого без задней мысли! Так неужели всё-таки у меня была и какая-то другая функция, которую я до сих пор не замечала? А та фраза, что он представлял другую на месте Кико? Это всё-таки была я? Нет, это невообразимо, это ересь полная. – Пока не получается, Даша. Никак не выходит. Но надежда ещё есть. – Отойдя от стола, он зашёл мне за спину, собираясь уходить, но вдруг его плечо едва-едва тронуло мою спину, а дыхание раздалось слишком близко, уже касаясь моего уха. – Позови меня, когда всё будет готово. – Что? – вздрогнув, не осмелилась я повернуться. – Я об обеде, – со смешинкой в голосе уточнил он и вышел из кухни. Комментарий к Переизбыток * Мета- (с греч.
– — между, после, через), часть сложных слов, обозначающая абстрагированность, обобщённость, промежуточность.

====== Просьба ======

Я не решилась во время обеда повторять попытку диалога, обреченного быть бесплодным. Разве возможно продолжать битву, когда оружие выпало из рук? Для того в честных боях и существуют тайм-ауты, брейки, что-нибудь там ещё. Позвав Джиёна на всё горячее и готовое («я об обеде», как сказал бы он сам), я намеренно удалилась куда подальше, убираться и убирать за собаками. Гахо и Джоли то нагоняли меня, обтираясь о ноги, то растворялись в просторах особняка. Для обмена парой фраз с таким человеком как Дракон уже нужен месяц спецподготовки, но поскольку у меня нет такого количества времени, и курсы по повышению квалификации ораторов не предлагают, я беру перерыв до вечера, чтобы наметать хоть какой-нибудь черновик обращения к Джиёну. Итак, что ему можно противопоставить? В богов он не верит, в судьбу, видимо, тоже, людей не ценит, но очень ценит себя. Выгода… какую выгоду ему может принести ребенок Вики? Новый раб? Ему дешевле похитить взрослого нового, чем тратиться на воспитание и выкармливание младенца. Нет, тут ничего не выходит с коммерцией. Я в ней проигрываю, потому что ничего не смыслю. Что может предложить ему Вика? Ничего, как и я, ведь мы обе в его абсолютной власти. Мы вещи, его собственность. Наши тела – его товар. Но то, что внутри нас – только наше, этого ему у нас не забрать. Душа… он и в её существование не особенно верит, но это единственное, что у меня не отнять ни при каких обстоятельствах. А в чем выражается душа? Как она может приобрести стоимость? Тем, что способна испытывать. Любовью, привязанностью, заботой, верностью, преданностью. Это всё определяющие души, этого нигде, кроме как в ней, быть не может. Выходит, что я могу предложить только это? Но разве этого мало? Минуточку, я сейчас пришла к выводу, что могу предложить Джиёну свою любовь? С целью убедить его в её существовании, конечно же. Он просил меня преподнести дар любви Мино, чтобы тот оттаял, но я-то изначально отметила, что ему и самому она бы не помешала.

Нет, Даша, нет, он рассмеётся тебе в лицо, если ты допустишь такое подаяние. Зачем ему любовь от кого-то, если он сам никого не любит, кроме себя? Внутри Дракона здоровый замкнутый круговорот любви в Драконе. Недаром всех змееподобных часто изображают свернувшимися клубком, кусающих себя за хвост, чем и образуют кольцо. Циркуляция полноценного, автономного эгоизма по венам и жилам этих чешуйчатых гадов. И как туда внедрить что-то ещё? Я же собиралась разбудить в нем доброе и светлое, но как? Как?! Если он сокрушается гибелью Земли от воздействия людей, значит ли это, что ему не безразлична судьба природы? Он же любит своих собак! Нет, шантажировать его, приставив нож к шкуре Гахо или Джоли, я не решусь. Я же тоже не смогу причинить никому физического вреда. Но тема животных многообещающая. Надо попробовать. Когда Джиён поднялся к себе, я вернулась на кухню и вымыла посуду. Он уедет куда-нибудь сегодня? Если да, то я боюсь потерять запал, а то и саму жалкую, но хоть какую-то идею воздействия на этого вероломного мужчину. Мне не хватало книги, или хотя бы интернета, чтобы почерпнуть из них умных слов и мыслей великих. Это всегда придаёт веса, да и афоризмы звучат лучше и красивее, чем то, что не всегда связно и удачно лопочу я. Нужно попытаться вспомнить что-нибудь подходящее по случаю… хотя бы показательные истории. Но на других ему снова и снова будет всё равно. Что, если все разговоры пытаться развернуть на него? Решено, я буду прощупывать его на наличие слабых мест. Усевшись в холле неподалеку от лестницы, я делала вид, что листаю журнал, а сама выжидала появление Джиёна. Он же пригрозил, что беспокоить его ненужно, поэтому лучше занять позицию, в которой я увижу, когда он будет передвигаться куда-либо по дому, тогда к нему и подойду. Вверху щелкнула ручка двери. Ноги Дракона прошли по коридору над моей головой. Шаги удалились в сторону домашнего кинотеатра. Через минуту там зазвучал телевизор. Присоединиться к нему? Нарушить одиночество главаря бандитской группировки – на это нужно набраться смелости. Как хорошо иногда терять контроль над собой, как сегодня утром, когда я стукнула подносом перед ним! Откуда только черпала храбрость? В тишине и без провокационных действий со стороны Джиёна, я не могу позволить себе и слова лишнего. Да и стоило начать думать о том, что надо подняться и заговорить об определенной теме, даже те слова, что были задуманы – рассасывались. Так всегда происходит: перед экзаменом, перед важными разговорами, объяснениями с родителями, когда случайно что-нибудь не то сделала (разбила вазу или потеряла дарованные на мелкие расходы карманные деньги) – мысли путаются, язык превращается во что-то отдельное и безвольное, отказывающееся идти на стыковку с мозгом. Зачем Мино напугал меня, что у Джиёна ничего не надо просить? Всё было бы проще, не бойся я заранее ненужной реакции. Я дважды поднималась с кресла и подходила к лестнице, готовя вступление, но потом возвращалась на исходную позицию и продолжала думать, закусывая костяшки пальцев. Вика, ребенок! Если бы я не отбилась тогда от Сынри, её бы не повели к нему, она бы не забеременела, так что можно сказать, что на мне лежит вина за её положение. Но тогда я сама могла бы забеременеть! И что бы я делала тогда? За жизнь своего ребенка – неважно, от кого он и чей – я бы говорила с Джиёном куда смелее. Итак, я ответственна за произошедший поворот событий. Это должно помочь мне, толкнуть дальше, сдернуть с места. Кроме меня Вике никто не поможет. А что я? И себе-то помочь не могу… Однако надо признать, что положение моё куда лучше. Не скажу, что привилегированнее, но немного выше. Меня понимают. Не как человека, а как носителя их же языка. Больше часа прошло в метаниях, невидимых Джиёну. Если бы он их видел, наверняка бы посмеялся тому, как я топчусь, мнусь, разрываюсь между ступеньками вверх и сидячим местом возле них, как сомневаюсь и трушу. Известна ли ему трусость? Телевизор замолк, и вновь послышалось движение. Если он пойдёт в спальню, то либо начнёт собираться куда-то, либо закроется там на неопределенное время, до ужина, может. Как долго я буду тянуть? Мы разошлись, не достигнув никакого компромисса, вернее, я просто ничего не добилась, не продвинулась ни на миллиметр. Взяв волю в кулак, я оттолкнулась от перил и быстро стала подниматься, успев перехватить Джиёна, когда он, как я и предугадывала, входил в свою комнату. В майке, болтающейся так, что с боков видно было все ребра и татуировки, в неприметных шортах, какие носят студенты и туристы на пляжах южных стран. Иди он по улице и будь мне незнаком, я бы никогда не подумала, что этот мужчина собой что-то представляет. Нет, одежда вовсе не была дешевой или растянутой – свободной она была по задумке, по фасону, и ткань была натуральной, возможно даже чистый шелк, но смотрелось это всё так неприметно и не притязательно, что оставалось только диву даваться, каким Дракон бывает в своём логове. Впрочем, он и выходил из него в этом же самом без запинок. В отличие от Тэяна, на боку которого красовался огромный крест, у Джиёна было написано английскими словами «вечно молодой». По виду было не поспорить, но что касалось его внутреннего содержания – я не согласна. – Что-то хотела? – глядя на меня, замершую перед ним, спросил мужчина. – Да, я… – заплетя пальцы, расцепив их, огладив свои охряные шорты, как школьница я завела руки за спину, шаркнув ногой. – Хотела ещё поговорить с тобой… – Понравилось? – подмигнул он, входя в спальню и позволяя мне последовать за собой. – Ну… это интересно, – для начала признала я, решив, что польстить себялюбивому человеку не будет лишним. – Несмотря на мои богохульства? – Он завернул за неровный угол, изламывающий стену его будуара. Именно этот изгиб мешал видеть с балкона то, что находилось во всей комнате, если она была раззанавешена. Тут была огромная просторная кровать, застеленная белоснежным постельным бельём, и как-то очень скромно и аскетично на ней смотрелась единственная продолговатая подушка в белой же наволочке. Вдоль одной стены тянулись книжные полки с надписями на корешках на хангыле. Ага, есть всё-таки тут источник мудрости! Джиён был начитанным и образованным, не было сомнений, что эти книги тут не для показухи – кому их показывать, если у него всего-то три-четыре друга в гостях и бывают? – Каждый имеет право на своё мнение, даже если оно ошибочное. Для того люди и разговаривают, чтобы рано или поздно найти истину, – осматриваясь, прошла я в центр. Дракон плюхнулся на край постели, лицом ко мне и спиной к изголовью. Закинув ногу на колено другой, он изучающее прищурился. – Ты думаешь, что истина достижима? – Конечно, почему нет? – подумав, я изменила своё решение. Не стоит быть такой твердолобой, лучше последовать примеру Джиёна и всегда оставлять себе место для отступления. – То есть, может и не для всех, или вообще лишь для избранных, но она есть. – А если истин, как и мнений, несколько? – Как же так может быть? Это же абсурдно, – растеряно улыбнулась я. – На то она и истина, потому что одна… – Кто это сказал? Бог? – я напрягла память. Есть ли в Библии что-то по поводу истины? Не помню, не помню! Я так давно не читала её, даже в руках не держала! – Возможно. А возможно и люди пришли к этому выводу… – Но люди же сами ошибаются? Значит, они могли упустить из вида, что истин много, или что их нет вовсе. Могли? – Если Бог не делал заявлений на этот счет, могли, наверное, – выдохнула я, теряющая опору без Святого писания. Вот и разница между религиозностью и разумом: Джиён отталкивается только от своих впечатлений и размышлений, и всегда знает, что сказать, а я, воспитанная по-христиански, без подручных инструментов не в силах обороняться. Надо было учить Библию наизусть! – Так, если мы будем опять о философии и религии, позволь я немного заправлюсь, ладно? – встал он и, подойдя к столику, на котором стоял графин с виски, стал наливать себе в стакан. – Это и расслабляет, и способствует оживлению мозговых клеток. – Неправда, алкоголь убивает что-то там в мозгах, и разрушает их деятельность, – вспомнила я полученную когда-то информацию. Не скажу, что не пила в основном из-за этих соображений, но и из-за них тоже. – Серьёзно? – изобразил комичное изумление Дракон. – Знаешь, сколько я выпил за свою жизнь? Я тогда должен быть амебой, которой пора вызывать сиделку. Но разве со мной что-то такое произошло? – Нет, но… вред ведь накапливается, и потом разом могут появиться побочные эффекты: склероз, паралич, Альцгеймера… – постаралась я выправить свою теорию. Я догадывалась, что Джиён не трезвенник, и уступает лишь слегка Сынхёну, но они ещё молоды, а болезни от вредных привычек проявляются с годами. – Ладно, рискуя стать онкобольным слеповато-глухим безумцем, всё же изопью, – пригубил он из стакана и кивнул на графин мне. – Не хочешь присоединиться? – Нет-нет, я точно не буду, – помахала я перед собой ладонями. А потом припомнила то, что подозревала: – Хватило эксперимента в клубе, когда мне, кажется, что-то подсыпали в бокал. Я права? – В этом точно ничего нет, – не отрицая и не подтверждая, протянул мне Джиён свой, от которого отглотнул. Приблизившись, он мне его буквально вставлял в руку, оставалось лишь развести и свести пальцы. – Налито при тебе, я отпил. Ты думаешь возможно при таком раскладе что-то подлить? – Нет, но сегодня, вообще-то, начался пост… – помимо прочего держала я в голове и правила и обычаи, к которым привыкла с детства. – Поэтому я не могу. – И долго длится этот пост? – сделал ещё глоток Джиён, пока я сопротивлялась. – Почти две недели. – Жаль, я надеялся, что ты составишь мне компанию, раз уж пришла, – потухая взглядом, отвел он лицо в сторону. – Я знаю, что тебя не надо беспокоить, и если мешаю – ты так и скажи… – Пока не мешаешь, потому и говорю – надеялся, что общение сложится в более дружеской обстановке. Честно скажу, все эти твои заморочки жутко напрягают. Я хоть и либеральных взглядов на всё, но всё-таки ты у меня в гостях, могла бы и поддержать здешние порядки. – Прости, я не хочу тебя обидеть или оскорбить, но пост… понимаешь, это когда нельзя… грех это. – То есть, в какие-то дни бухать – это норма, а в другие дни – это вдруг плохо? – не отходил от меня Джиён. Я кивнула. – Плох не сам поступок, а именно дни неподходящие – я правильно понимаю? – Нет, ну пить-то тоже не очень хорошо… – Однако в другие дни можно и Бог по этому поводу молчит? – Джиён! – прекратила я движение в этом направлении. Он опять брался за своё. – Ну не знаю я, не знаю всех задумок божьих, чего ты хочешь от меня? Меня так воспитали родители, они в это верят, их родители в это верили, а они все куда умнее и мудрее меня, почему я должна нарушать их заветы? – О да, не сомневаюсь, твоя провинциальная бабушка шарит в этой жизни, – хмыкнул он. – Не смей плохо отзываться о моей бабушке! – взорвалась я, повысив голос. – Ни об одной из них! – Я разве сказал что-то плохое? – посерьёзнел он. – Не думал задеть этим. – А тебе понравится, если я буду высмеивать твоих родителей или родственников? – сжала я кулаки. Он не по-доброму на меня воззрился. – Если ты оскорбишь мою мать, я тебе отвешу, угадала. А отец… он всегда был для меня примером, – снова расслабившись, Джиён хохотнул. – Как не надо делать. Он всю жизнь трудился в поте лица и думал, что законно и своими силами добьётся многого. Человек, который недооценивал хитрость и пренебрежение правилами. Нет, он хороший, и я благодарен ему за то, что понял, каким образом ничего не достигнешь. Что даст пинка сильнее, чем отец-неудачник? – Я рада слышать, что ты любишь и уважаешь свою мать, – выделила я необходимое и важное, то, что мне и требовалось. – Странно тогда, что ты не ценишь матерей в принципе. – Всё логично – они же не мои, – засмеялся он. – То есть, твоя хороша только тем, что подарила миру тебя? – Да нет, разве я так необходим этому миру? – с издевкой уставился он мне в глаза. Он хотел моего мнения? Я предпочла промолчать. – Если послушать тебя, то мне бы лучше и вовсе не рождаться. Думаешь, я не понимаю, к чему ты клонишь это всё? У тебя маята по поводу судьбы твоей подружки. А что, если она ждёт ребенка, который вырастет таким же ублюдком, как я? Не допускала такой мысли? – Это не нам решать, каким он вырастет, он имеет право на шанс! – Имеет право? Это кто же наделил его, не родившегося, правами? Природа, Бог? Кто придумал, что у всех людей равные права? Люди? Даша, я тебя очень прошу, будь последовательной. Если ты веришь в Бога и его всемогущество, в то, что его длань простирается над нами, приводи примеры каких-либо непосредственных его указаний, а не то, что сочиняется человечеством. – С тем, что правовое равенство людей провозгласили люди, я спорить не могла, это было фактом. Но равенство перед Богом утвердил Иисус, который, по мнению многих, и Джиёна в том числе, был всего лишь человеком. Как я могу сейчас, два тысячелетия спустя, доказать, что через него вещал Господь? – Хорошо. Допустим природа. Природу создал не человек, а Бог, поэтому её законы явно выдуманы не людьми, так? – Так, поэтому там есть травоядные, которых жрут хищники, есть падальщики, пресмыкающиеся, водоплавающие, летающие и всё, что только можно, кроме одного – уравнения между всей этой разновидовой толчеей. – Между видами – возможно, а внутри видов у всех животных равенство! А люди – это один вид! – Никогда не слышала, что свиньи едят поросят? А что крысы едят друг друга? А что самцы хищников убивают друг друга в конкурентной борьбе? А некоторые птицы подбрасывают свои яйца в чужие гнезда, чтобы самим не мучиться с кормежкой? И знаешь, что делают подброшенные в чужое гнездо птенцы? Едва вылупившись, они выталкивают из гнезда родных детёнышей за борт, те выпадают и умирают. Как тебе такие сведения? Я их не из головы беру, и не на ходу сочиняю, – я, в общем-то, и без него знала, что это правда. Вернее, вспомнила сейчас, что слышала обо всем этом. – Перед обедом мне показалось, что ты озабочен экологическими проблемами и тебя заботит природа… – Да не очень-то, – пожал он плечами и вернулся к виски, долив в опустевший почти стакан до краёв и снова подойдя ко мне. – На мой век ещё всего хватит, а после меня, как говорил один европейский король – хоть потоп. – А если у тебя будут дети? Как они будут жить? – Но у меня их нет, и заводить их я не собираюсь. – Почему?! – удивленная, я открывала для себя всё новые грани Джиёна, многие из которых были отталкивающими, но от того не менее оригинальными и уникальными. – А зачем они мне? – Ну как же… дети – это же радость… они же… это же частица нас, продолжение… Ладно, то, что ты не хочешь продолжения человечества – я поняла, но своё собственное продолжение ты разве не хочешь? Это бы согласовывалось с твоими рассуждениями о том, что ты неповторимый центр Вселенной. – Разве я так говорил? – поймал меня на конкретике Джиён. Именно так? Похоже, что нет. – Это вытекает из всего того, что ты говоришь… – Я говорю, что непосредственно для себя самого – я центр и самое важное. А кто может быть ближе человеку, чем он сам? Предают даже самые близкие, а кто не бросает, тот может просто умереть. В результате от рождения и до смерти единственный, кто с нами всегда – это только собственное сознание, «я». Естественно, это будет дороже прочего, ведь жизнь всего одна – подожди всовывать сюда замечания о загробной жизни! – к тому же, мы можем чувствовать только то, что испытываем сами. Как бы мы ни хотели кому-нибудь пособолезновать, сострадать и сочувствовать, нам никогда не откроется то, что чувствует другой человек, мы никогда не ощутим боли, удовольствия, страдания или радости другого, мы никогда не заберемся к нему в голову, мы никогда не станем с ним единым целым, другой человек всегда будет другим, со своим собственным миром, со своими чувствами, с отдельной от нашей жизнью. И да, вернёмся к ней – никогда не воображала, что жизнь наша – это уже и есть ад или рай, или чистилище, а не реальность? Что, если наш мир и есть уже загробный? Как тебе такой ход конём? – Меня будто молнией ударило. Я бы до такого предположения точно не додумалась. Не в силу его бессмысленности, а в силу сложности. Мне тяжело уложить в голове подобную фантазию, когда реальность перемещается куда-то за рамки, и существующее бытие вдруг нужно представить некой другой ипостасью, адом ли или раем… я вдруг поняла, что они были для меня чем-то сродни сновидениям, которые тоже не длятся вечно, но ведь, по сути, в ад или рай попадают навсегда, мы же проживаем определенный отрезок, так как же он может быть конечным пристанищем душ?.. Джиён сведёт меня с ума. – По-моему, очевидно, что реальность – это реальность, а не ад, и не рай. – Снова пустые фразы. Где доказательства? Тебе есть с чем сравнить? – Врезать, я хочу ему врезать! Но не буду. Джиён принял моё молчание правильно, не как поражение, а как нежелание вступать в конфликт. – А знаешь, что самое интересное? Что для половины людей этот мир ад, а для другой половины – рай, и это зависит от них самих чаще, чем от слепого невезения. Вот тебе и аргумент за то, что реальность – это не то или другое. Это как минимум оба загробных мира одновременно. – Тот, кто пытается жить, как в раю, на Земле, тот в ад потом и попадает… – Отлично, если это всего лишь чередование черного и белого, то какая разница, в какой последовательности мучиться – сейчас или позже, если всё равно придётся? – Потому что муки после смерти – вечные! – возвела я руки вверх. Как-то пафосно прозвучало, как у моего папы с амвона. И напомнило угрозу или проклятье. – Вечные? Ничто не вечно. Ты сама в состоянии представить вечность? – Не все вещи подвластны разуму. – Тут я с тобой соглашусь, – Джиён допил второй стакан и вернулся на постель, сев поудобнее. – Иногда мне кажется, что разум ограничивает человека, ведь верить можно в гораздо большее. Предметов веры больше, чем того, что обосновывается разумом. Но когда я общаюсь с тобой, то понимаю, что мой разум мне даёт больше свободы, чем тебе твоя вера. Как же так? Беспредельная вера ограничивает и загоняет в рамки, в отличие от не всесильного, такого плоского и сжатого разума. – Вера даёт свободу моей душе, – сказала я и тут же пожалела о том, что произнесла такую непродуманную мною же до конца фразу. Джиён сразу же нашёл её ахиллесову пяту. – Объясни мне, что это значит. Чем моя душа несвободнее? – Она подчинена выгоде и деньгам. – Это дело моего разума. Не путай. Душа, мы говорим о ней. – Ты всё время думаешь лишь о деньгах! Разве нет? – Вот именно что – думаю. Какой орган отвечает за мыслительный процесс? Не душа, верно? Так чем же занимается моя, такая рабская и несвободная душа? – А я ведь только недавно формулировала роль души в людях! И вот, как обычно, при нужде говорить в голове полное смятение. – Чувствует, – коротко изрекла я, не углубляясь, чтобы самой же не запутаться. – Именно! Моя душа чувствует и, представь себе, чувствует по своей воле. Воля – это тоже часть души, согласна? Волевые поступки фрагментарно зависят от ума. В своё время я понял, что определенные чувства мешают жить, и избавил себя от лишних. Я. Сам. А чем же легче тебе? Чем тебе лучше? – Тем, что во мне эти чувства остались. Я умею чувствовать, а ты – нет. – Значит, ты рабыня эмоций, а я – раб разума. И кому из нас хуже? – Если брать объективно и по ситуации – то мне, конечно, – развела я руками. – Я в твоём плену, физически я не могу ничего сделать без твоего позволения. Но кому хуже внутренне? Я не знаю. Столько всего со мной случилось, а я не сломалась, я не ощущаю себя несчастной, потому что меня поддерживает вера, она делает меня правой. А что бы случилось с тобой на моём месте? Как бы поступал ты? – Я? Искал бы выход, а не шел по предложенному опасным типом пути, – расплылся он. – Ты намекаешь мне на то, что я не должна доверять тебе? – Джиён допил очередную порцию виски, за которыми дефилировал мимо меня и, отставив стакан, наклонился вперед, уставившись на меня. – Ты сказала, что умеешь чувствовать, а я – нет. Я умею чувствовать сексуальное желание, а что насчет тебя? – Меня? – как-то ойкающее переспросила я, покраснев. – Но сексуальное желание – это не душевное чувство… – Какой ты тонкий знаток души! – засмеялся Джиён. Его широкая улыбка с белоснежными зубами сверкала сдержанной самоуверенностью. – Один древнегреческий философ полагал, что душа состоит из огненных атомов, поэтому если много пить – алкоголя, естественно, – то душа гаснет, топится. А другой древнегреческий философ полагал, что душа, как и всё остальное на свете, происходит из воды. Поэтому без влаги она высыхает. Какая из этих теорий тебе нравится больше? – Первая. – А мне вторая… – цокнул языком Дракон. – Когда я выпиваю – я начинаю хотеть трахаться. Выпивка разогревает кровь, – я недоверчиво покосилась на него, делая вид, что слушаю в пол-уха, присела на стул поодаль. – Ты не напрягайся, даже если я напьюсь, я не буду к тебе приставать. Мне есть куда поехать и с кем удовлетворить свои желания. Те здоровые желания, которых у тебя не бывает. – Да почему же не бывает? – не выдержала я и опять зарделась. – Просто… они должны испытываться к тому же, кого любишь, а не просто так, абстрактно. И мне совсем непонятно, как можно спать с кем-то, представляя другого! – Обычное явление… знаешь, сколько людей хочет Скарлетт Йоханссон или Джессику Альбу? Но они же не могут дать всем. Приходится представлять. – Вы – мужчины, всегда хотите тех, которых не можете иметь, как я поняла. Но почему нельзя любить ту, которую добился? Спишь с женщиной – так её и представляй! – Представляешь мужчину – так и спи с ним! – парировал он мне в лицо, добив уместной перестановкой. Негласно в этом прозвучало «ты влюблена в Мино, что же будешь с этим делать?». – Ты передергиваешь… – Нет-нет-нет, смысл твоего утверждения заключался в том, что мысли не должны расходиться с действиями. Вот основа. А твои мысли с действиями расходятся. Будешь отрицать? Ты сказала, что всё-таки имеешь сексуальные желания, а как они возможны без фантазий? Иначе ты не узнала бы об их наличии. Мы оба знаем, кого ты хочешь. – Джиён, ты сам знаешь, что это невозможно, к тому же, ты запретил ему даже пытаться со мной… – А если бы не запрещал? – Мне хотелось, чтобы он отвернулся от меня, не пилил так взглядом, не улыбался так провидчески и нагло, не сидел так небрежно-властно, будто пряха людских судеб. – Отдалась бы ему? – Нет, – не зная, верить ли себе, решила я упорствовать до конца хотя бы на словах. – Почему? – До свадьбы – нет, и без благословения родителей я ни с кем соединяться не собираюсь… – А если тебе придётся навсегда остаться в Сингапуре? Если ты никогда больше не увидишь родителей? Я не угрожаю, просто представь. Ты что, никогда не выйдешь замуж? Никогда не заведешь семью? – А почему тебе можно, а мне нет? – не выдержав, огрызнулась я. – Ты же не собираешься этим обзаводиться! – Но я-то и не хочу, а ты? Разве среди твоих приоритетов семья не на первом месте? – Пока я в твоей власти, я не хочу и думать об этом. Зачем? Чтобы оказаться в положении, подобном Викиному? Я бы никогда не пошла на аборт и меня, наверное, пришлось бы пристрелить, наконец. – Зачем же? Отправить в нижний бордель. – А там бы я сама удавилась, – фыркнула я. – Отменная логика… от ребенка не избавлюсь, потому что это убийство, а удавиться, убив двух зайцев одним выстрелом – это пожалуйста, – его взор опять лазерным лучом стал пригревать на мне точки тут и там. – Это ты называешь подвигом и праведным поступком? Спасти одну жизнь, чтобы погубить две попозже? – В твоих возможностях решить всё вообще без жертв. – Но мне-то до них нет никакого дела. – Но я прошу тебя! – сорвалось у меня. Замолчав, я внимательно всмотрелась в Джиёна. Передернуло ли его? Исказилось ли его лицо от прошения? Нет, он был так же спокоен, как и до этого. – Что ты хочешь получить за то, чтобы Вика и её ребенок остались в сохранности? – О, мы вернулись к тому, с чего и начинали – а что ты мне можешь дать, Даша? Ничего. У тебя нет ничего, чтобы торговаться со мной. Ты принадлежишь мне, Вика принадлежит мне, пол-Сингапура принадлежит мне. Вопрос выгоды вообще неуместен, по отношению к вам я могу быть только меценатом, а это занятие не по мне. – А если я найду деньги, чтобы заплатить тебе за Вику, ты отпустишь её? – Глаза Джиёна словно позеленели, как у удава, хотя были черно-карими. – Деньги? Где ты их возьмешь? Продашь свою девственность? – Долго гадать и не надо было, это единственное, что у меня осталось. Я потупилась, опустив ресницы. – Если ты сделаешь это, то в бордель поедешь сама, хотя Вику я отпущу. В сделках я стараюсь быть честным, и если получаю деньги, то делаю, что за них обещано. – Мне, действительно, больше нечего предоставить, кроме моей невинности… Я могла бы отдать её тебе за Вику, но она и так принадлежит тебе, вместе со мной, поэтому придётся найти деньги со стороны… – Я бы переспал с тобой, – вдруг произнес Джиён. Я вздрогнула и посмотрела на него. Он дотянулся до прикроватной тумбочки и взял с неё сигареты, принявшись закуривать. – Серьёзно, я не халявщик, я щедро оплачиваю любовниц, с которыми трахаюсь. Я удовлетворяю капризы тех, с кем сплю. Но если мне надоедают их капризы, то я перестаю с ними спать. Так что, если бы мы с тобой трахались, и ты попросила бы отпустить Вику я, конечно, рассмотрел бы этот вопрос, возможно даже исполнил бы твоё желание, но, Даша, есть маленькое «но». – Тонкая струйка дыма просочилась между его губ и взвилась ввысь. – Я не сплю с теми, кого нужно уговаривать, принуждать, по кому видно, что им это неприятно, противно, отвратительно. Когда я вижу нежелание на лице женщины – у меня не встанет, понимаешь? Мне неприятно, когда от меня кому-то в постели неприятно. – Ты хочешь сказать, что никогда не спал с проститутками? Они же это не по любви делают… – Ох, Даша! Шлюхи за деньги такие актрисы, что в их взгляде больше любви, чем в по-настоящему любящей бабе. Они всё делают умело, с азартом. Вялых и не умеющих изображать удовольствие я не снимаю. Но да, я пользуюсь продажными услугами реже, чем трахаюсь по взаимному согласию, в ходе какой-нибудь интрижки. Вот Кико… я не влюблен в неё, но какая из неё летит страсть! Она обожает меня, и меня это заводит… Я хочу видеть в глазах обожание, потому что хочу, чтобы меня обожали. – Любили. Назови это правильно – любили, – исправила я его, вызвав в собеседнике легкую хмурость. – Ты хочешь любви, тебе её не хватает. – И что же, ты можешь мне её дать? – натянуто ухмыльнулся он. Неужели я уколола верно? Неужели попала? Он не верит в любовь, как сам говорил, но не стал со мной спорить. Или это очередная ловушка? – Ты можешь отдаться мне с пылом-жаром и блаженствовать в моей койке? – всё сильнее веселился он. Я лишь попыталась это представить, как поняла, что более чем не готова на такое. Я-то актриса никудышная. Тем более теперь, когда по уши завязла в чувствах к Мино. – Нет, не могу. В том виде, что ты описал – не могу, но я могу испытывать к тебе человеческую любовь, теперь, когда поняла, что она нужна тебе, – впервые, я не дала открыть ему рта, хотя видела попытку, и продолжила: – Ты веришь в любовь, ты с ней просто не сталкивался, поэтому пытаешься корчить из себя эгоиста, прячась от невезения в любви. Но ты её хочешь, потому что знаешь, что она есть, но ты ещё ни разу не столкнулся с той, что приняла бы тебя полностью, не за твои деньги, не за твою власть, которая увидела бы в тебе тебя истинного, и полюбила его. Ты не нашёл ту, которой не жалко будет ради тебя своей жизни. Даже если ты не осознаёшь этого отсутствия и не страдаешь от него, это не значит, что ты его хоть немного не ощущаешь. Не потому ли ты никого не пускаешь в эту кровать, – указала я подбородком на то, где он сидел, – Что тебе страшно, что в твой интимный мир ворвутся, ты доверишься, а тебя предадут. Ты боишься предательств, потому и прячешься за любовью к себе и цинизмом. Потому ты и ищешь обожания в глазах любовниц, а как только оно хоть немного блекнет или его нет – бежишь. Чтобы тебе первому не сделали больно. А тебе можно сделать больно, потому что ты тоже человек. И умеешь чувствовать. Не только сексуальное влечение. Ты намеренно всё упрощаешь и придаёшь телесность всем явлениям. Ты отрицаешь душу, чтобы тебе в неё не лезли. Хотя вот она, – теперь я ткнула на кровать уже пальцем. – Вот она, твоя душа, чистая, одинокая, запертая ото всех. Ты пытаешься прокурить её и залить спиртным, но дым постоянно выветривается, а алкоголь испаряется, ты придаёшь ей загадочности, но за ней только бессмысленность. Тайны нет, нет потерь – ты ничего и не находил, чем заполнить нутро, и напихал туда то, что попалось – корысть и материализм, так было проще, да? Ты сдался, ты проявил слабость, потому что не попытался дойти до главного риска – риска открыться и впустить в себя кого-то, потому что ты знаешь, что кто-то – кто бы это ни был, – как дым и алкоголь не исчезают под утро, а остаются в нас, иногда навсегда. До самой смерти, вместе с нашим сознанием и эго, которых ты приписал в единственные спутники нашей жизни. – Всё? – умиротворенно спросил Джиён, выдержав паузу. Я кивнула. Он широко развел руки и звонко зааплодировал. Похлопав с сигаретой меж пальцев, он сунул её обратно в рот, придерживая уголками губ. – Я на тебя вискарём надышал? Это было блестяще. Я почти проникся. Боюсь ли я предательств? А кто их не боится? Мне они не нужны, и самый разумный выход – это страховаться от них. Сравнить мою душу с постелью было верхом издевательства, Даша. За что ты так с моей бедной постелькой? Моя душа куда грязнее… Желание любви? Да, мне нравится быть любимым, а кому нет? Я не претендую на неповторимость. Только проблема скорее в другом: я не сталкивался с той, от которой хотел бы получать любовь на протяжении всей жизни, и уж тем более не встречал ту, которой захотел бы подарить свои какие-то чувства. Вот не просыпаются они к недостойным. – У тебя мания величия, – промолвила я сквозь зубы. – А у тебя приличия. – Мужчина поднялся, затушив окурок в пепельнице. – Ладно, поеду я, займусь эгоизмом с Кико. Может быть, даже не буду представлять никакую другую. – Так что насчет Вики? – Джиён остановился рядом со стулом, на котором я сидела. – Нет. – А если я найду деньги? – Да, но учитывая способ, после этого сразу в бордель. Впрочем, не всё равно ли тебе там уже дальше будет? – А если я постараюсь полюбить тебя? – не знаю зачем, спросила я, задрав голову. Я не представляла, как это можно сделать, как можно избавиться от чувств и мыслей о Мино? – Вот так сразу, по заказу? По щелчку? Я не поверю. Но это было бы интересно… ты же знаешь, что влюбленные дарят не только тело, но и душу. А твоя вроде как Богу принадлежит? Меня это не устраивает. Если хочешь отдаваться любви, то полностью, и не надо третьих лишних в виде невидимых высших сил, – он присел возле меня на корточки. – А тебе самой-то было бы не страшно? Ты тут толкнула такую речь о том, что я не впускаю никого к себе, что боюсь… А ты доверила бы мне свою душу? Рискнула бы впустить туда человека, который причинил тебе столько боли? Чем больше я рассуждаю на этот счет, тем больше мне нравится эта идея… А что? Давай. Давай ты полюбишь меня, станешь полностью моей – разделять мои взгляды, понимать меня, любить меня вместе с моими поступками, прощать всё… пить виски со мной в любое время, спать со мной без венчания – на всё это способна только влюбленная женщина. При этом никаких гарантий в том, что это навсегда, и что я отвечаю взаимностью нет. Отвергнешь свои принципы ради любви? Я мигом отправлю Вику в Россию. – Ты предлагаешь мне не отдать тебе душу, а погубить её. Добровольно делать то, что для меня невозможно. – Так вот и выбери, погубить тело, продав девственность и попав в бордель, или погубить душу, доверив её мне. – Ничего себе альтернатива… – Подумай, Даша, подумай, – встал Джиён и, подойдя к двери, дал понять, что ждёт, когда я покину его спальню. Погруженная в тяжелые раздумья, я вышла, и он закрыл свои апартаменты. Душа или тело, тело или душа? Или махнуть рукой на Вику, бросив её на произвол судьбы. Я не смогу, я никогда не прощу себе того, что не помогла ей. Разве закрыть глаза на чужие муки и несчастья не будут такой же гибелью души? Я предам всё, чему меня учили, если не протяну руку помощи. А тело – что тело? Его век короток, рано или поздно оно постареет, умрет, разрушится. Им ли дорожить перед угрозой вечных мук…

====== Пассия Дракона ======

Легшая спать до того, как вернулся Джиён, я и на утро, проснувшись, не знала, дома ли он уже или нет? Время шло к девяти, я приняла душ и пошла готовить себе завтрак, на всякий случай две порции, если хозяин обнаружится в ближайшие минуты. И он, действительно, нарисовался, потирая сонные глаза, в проёме двери, ведущей на кухню. То есть, в первую очередь в домашних длинных шортах и майке черно-белых тонов, сливающихся в абстракционистских разводах, а потом уже в проёме, обрамляющем его. Тяжелые азиатские волосы, чьей послушности я так завидовала, когда смотрела вблизи на студентов по обмену в университете, были взлохмачены с одной стороны, и создавалось впечатление, что Джиён не затруднил себя посмотреть в зеркало, когда проснулся, поднялся и пошёл, не уделяя внимания внешнему виду. Считал ли он себя красивым или не придавал эстетического значения своей оболочке? Был ли он на самом деле привлекателен? Я не могла понять этого, поскольку с первого же момента нашего знакомства он вызвал дичайшее отторжение своей аморальностью и черствостью. Теперь же я не могла никак сквозь его содержимое увидеть объективно, каков он физически? Худощавый, невысокий, узкоглазый… Его лицо было самой его примечательной частью, особенно когда он улыбался. В его улыбке было что-то такое, что обличало его отмеченность, то, почему он всё-таки так многого добился. – Доброе утро, – как можно мягче сказала я, чтобы не продолжать вчерашнего накала страстей наших вечных споров. Мужчина молча кивнул и плюхнулся на стул в углу, наблюдая за тем, как я откладываю вилку и поднимаюсь, чтобы положить ему еду в тарелку тоже. – Сейчас накрою и тебе… – Да не суетись, доешь, потом мне положишь, – осадил он меня движением кисти и, подложив обе руки под голову, опустил её на столешницу, закрыв глаза. – И кофе, пожалуйста. – Не выспался? – задала я обыденный вопрос самой наивной интонацией, но тут же, когда его губы чуть дрогнули в той самой кровожадно-ласкающей, тиранично-снисходительной улыбке, поняла, что это прозвучало как любопытство к его ночным приключениям с Кико. – Ну… поспал бы ещё немного, но решил пока встать, – приподнял он лицо, глядя на меня. Прямые ресницы, родинка на щеке, округлые очертания губ – всё в нем немного юношеское, обманчивое, не соответствующее тому, что открывается, когда наружу вырываются идеи, планы, философия жизни. – Я не слышала, когда ты приехал? – Часа в три… или четыре даже. – Речь шла о ночи, конечно. Вот как, он даже не остался до утра с той, с которой спал? Просто съездил удовлетворить своё желание, возможно, свозил её куда-нибудь, и тут же обратно. – Почему ты спрашиваешь? Неужели интересно? – Не знаю… спросила без задней мысли. А что? – А я представил вдруг, если бы мне такой допрос опять устраивала моя какая-нибудь пассия, – Джиён покусал нижнюю губу, с прищуром уставившись в прошлое, вспоминая что-то. – Давненько такое было в последний раз… Но все, абсолютно все с кем я встречался, подозревали меня в изменах и постоянно пытались узнать, где я был каждую минуту? Бывают ли вообще на свете девушки, способные безоговорочно доверять, а не играть в Шерлоков? – А ты им не изменял на самом деле? – Дракон лениво хохотнул. – Каждой. Я никогда не хранил верность. – Чему же ты удивляешься? – изумилась я. – Что они начинали ревновать и беситься до прецедента. Какого черта? – пафосно взмахнул он рукой. – У женщин отличная интуиция. Они предчувствовали, что всё к тому идёт, пытались избавить себя от твоих измен, предотвратить… – Разве так предотвратишь? Слежкой и контролем? Мне кажется, что нужно менять что-то в отношениях, когда они приходят к тому, что хочется чего-то извне. Как ты считаешь? -Я ничего в этом не понимаю, у меня никогда не было отношений, – скорее напомнила, чем признала я, подумав о Мино. Не все мужчины такие, как Джиён. Мино никогда не изменял своей девушке, это она надругалась над его чувствами, опошлила их любовь, бросила его. Этим утром Джи-Дракон меня раздражал неимоверно, не знаю почему, особенно после проведения параллели с Мино. Но скорее меня нервировало собственное бессилие, а не он. Мы всегда бросаемся в отчаяние и панику, когда не можем найти выхода. – Я хотела попросить тебя ещё кое о чем. Позволишь? – Если опять по поводу Вики – сразу нет, – сомкнул он веки, опять потеряв интерес к беседе. – Нет, мне нужен интернет, – глаза распахнулись, как у кобры, почувствовавшей приближение дичи. – Я обещаю, что не попытаюсь связаться с родственниками, и в посольства писать не стану, и на сайты ФСБ и Интерпола не полезу. Мне всего лишь нужен поисковик и электронные библиотеки. В общем, доступ к книгам, развивающей информации, потому что считаю несправедливым, что ты можешь хоть ежедневно черпать умные мысли в подкрепление своей позиции, а я изолирована даже от Библии, которую не могу цитировать дословно. – Джиён задумался, выпрямив спину и затянувшись пейзажем за окном продолжительным взглядом. – Хорошо, только ты будешь это делать исключительно при Мино, – сказал он. – При Мино? Почему именно при нем? – непонимающе дожевала я и всё-таки встала, чтобы обслужить Джиёна. – Потому что на себя тебе всё равно, и рискуя собой, ты обмануть меня можешь. А вот за других ты у нас ответственность нести любишь, поэтому если вдруг ты всё-таки куда-нибудь залезешь и отправишь сигнал бедствия – расплачиваться будет Мино, за то, что прозевал, не уследил… – я поставила турку на огонь и ошарашено обернулась. – И что ты с ним тогда сделаешь? – Что-нибудь плохое, – расплылся Джиён. – Залью бетоном, например. – Ты шутишь?! Разве он тебе не друг? Ты же переживаешь за него… – Я переживаю до тех пор, пока этот человек на моей стороне. Если он нарушит условия моего хорошего к нему отношения и поможет тебе, значит, он не такой уж и надежный друг, значит, его можно закатать в асфальт без сожалений, – я распахнула рот, но Джиён, ухмыляясь, произнёс за меня: – Да-да, я чудовище, я в курсе. – Ты всё-таки бездушен, – тихо, на эмоциях, проворчала я. – Так это ты меня пыталась убедить в ином, я вообще не понимаю, что такое «душа»! – развеселился мужчина, зевнув в промежутке и потянувшись. – Может, это то, что ограничивает нашу решимость? Может, это то, что ослабляет наш характер? Что-то такое аморфное и невидимое, но мешающее нам двигаться, как стеклянная стена. Оно навязывает нам чувства жалости, сочувствия, заботы, заставляя постоянно осматриваться на других, оглядываться, а не навредил ли кому? В итоге жизнь проходит мимо, и для себя не сделано ничего. – Жить для себя неправильно, то-то и оно, что нужно стараться для других… – Мерзкая теория, выводящая на то, что для нас всё должны делать остальные. На ожидании этого она и коренится. Я всё буду делать для других, но, извольте, мою жизнь пусть обустроят другие, потому что сам для себя я ничего делать не буду. Поэтому если что-то не получается и чего-то не добиваешься, виновато общество, гнилой мир и людишки. Уверяю, каждая божья тварь, или биологический индивид – кому как удобнее – надеется на отдачу, а когда её не получает, разочаровывается в мире и вопит, что мир населен неблагодарными негодяями, и «я столько для них делал, а они для меня – ничего!». Каждая альтруистическая морда ждёт почета и признания за свою самоотверженность. – Знаешь что? – уперев руки в бока, я повернулась на него прямо, отделенная столом. – Ты сравнил как-то судьбу и кофе, себя и Бога. Так вот, если судьба выходит нерадивой, то ты её Богу не швырнёшь в гневе под ноги, а вот если кофе сейчас не получится, то за все твои жестокие высказывания тебе можно его, кипящий, плеснуть в лицо, – прорычала я. – По-моему, боги не ошпариваются, в отличие от смертных, к которым ты тоже относишься. – Откуда ты знаешь? А что, если Богу больно, когда у кого-то что-то не получается? Что если он потирает места ушибов, которые появляются при глупых поступках людей? – Джиён комично сымитировал ударившегося, потерев себя по локтю. – Разве твой Иисус не разделил страдания людей, дав себя казнить? Он точно всё почувствовал… – В отличие от тебя. Ты ничего не умеешь чувствовать! – посмотрев ему в глаза, я остановилась. Господи, но ведь он же этого и добивается! Меня озарило. Да, он умеет полностью сдерживать эмоции и скрывать мысли, чем и пользуется, чтобы убедить всех в том, что он бесчувственная и бездушная сволочь. Но это неправда. – Нет, ты умеешь чувствовать. – Клянусь, приближение критических дней преображает тебя лучше салона красоты, – подметил с иронией мою очередную непоследовательность Джиён. – Да хватит об этом! – залилась я краской. – А что такого? Ты собиралась когда-либо замуж, с мужем ты тоже не будешь обсуждать никаких подобных вопросов? Вы будете краснеть и скрывать друг от друга собственную физиологию и утаивать разницу между полами? Боюсь, непорочного зачатия вам не дождаться. – То муж, а ты мне… ты мне… я даже не знаю, как назвать то, кем ты мне являешься! Владельцем? Но я же не вещь! – А я думал, что после вчерашнего разговора я твой потенциальный возлюбленный, – взял у меня протянутую тарелку Джиён и принялся за завтрак. – Ты разве не настроилась меня полюбить? – Я пока не решила, готова ли я погубить свою душу… ты дашь мне несколько дней на раздумья? Пожалуйста, позвони Тэяну и скажи, чтобы пока не трогал Вику. Я дам тебе ответ как можно быстрее. – Хорошо, могу дать неделю, – щедро предложил он. – Я даже попытаюсь помочь тебе определиться, принять решение. Хочешь? – Каким образом? – Я продемонстрирую тебе не то, чего ты избегнешь, выбирая отдать мне душу, существование которой мы пока принимаем условно – я вообще не понимаю, как иду на эту мошенническую торговлю, где ничего явственного приобрести нельзя – я продемонстрирую тебе, что ты приобретешь, если будешь на моей стороне. – Ты имеешь в виду показ соблазнов и искушений? – я хмыкнула, выключив конфорку и достав кофейную чашечку. – Я видела достаточно: секс, выпивку, дорогие наряды – меня это не прельщает. – Нет, Даша, это всё не то… это всё атрибутика, точно так же, как ладан, кадило и иконы – аксессуары твоей веры, но она даёт кое-что другое, ведь так? То, что выражается не материалистически. В моём мире тоже есть такая штука. Она называется власть – и именно за неё идёт главная борьба. – Ты хочешь продемонстрировать мне власть? Ты думаешь, что я не видела её в твоём исполнении? Я нахожусь под её гнетом… – Джиён махнул рукой, остановив меня. – Ты взглянешь на неё с другой стороны. Не снизу, а сверху, – он поднялся, взяв у меня кофе, пригубив на край губ и облизнув их, поставил на стол. – Сегодня я просто промолчу, чтобы не играть на твоих нервах, ладно? Иди за мной. Мы поднялись в его спальню, где он обнаружил при мне в стене сейф. Набрав код и открыв тяжелую бронированную дверцу, Джиён отошёл, позволяя мне охватить взором плотные, жирные, толстые, тугие стопки из пачек денег. Битком, тесно-тесно втиснутые столбцы шуршащей «зелени». Я никогда не видела такого количества купюр, но на меня, признаться честно, не произвело это впечатления. – Это не всё моё состояние, конечно, – незамысловато указал на свои запасы Дракон. – Малая его часть. Большая хранится в банках. Так выгоднее и удобнее. Проценты, денежные операции… а это так – для различных нужд, – достав одну пачку, он снял с неё бумажную склеенную полоску, сдерживавшую её и, повернувшись ко мне, швырнул в мою сторону. Деньги, естественно, не долетели кучей, а взорвавшись фонтаном, рассыпались, как карты, когда ради баловства их запускают при игре «в дворника». Я посмотрела, как сингапурские и американские доллары опустились на пол. – Ты, наверное, думала, что я трясусь над этими бумажками и поклоняюсь деньгам? Когда-то так и было. Когда я желал добиться такого их количества – я боялся их даже мять, клал в карман так, чтобы не погнулся ни один уголок, чтобы купюра была всегда ровненькой и свеженькой. Я был маньяком денег. А потом они у меня завелись, и стали множиться, множиться… – он достал ещё одну пачку, опять распаковал её, опять швырнул в мою сторону. Потом ещё одну, и ещё, запуская их всё выше, чтобы они осыпались из-под потолка, как листья осеннего сада. – Но они, сами по себе, ничего не значат. Это символ – символ власти. Можно родиться королём, но если у тебя не будет короны, трона и дворца – то какой смысл в титуле? Точно так же происходит и с деньгами… без них можно представлять собой что угодно, но в нашем мире они символизируют слишком многое, – Джиён взял одну стодолларовую купюру, достал зажигалку, сигарету. Последнюю он сунул себе в рот, а зажигалкой поджёг деньги, прикурив от этой быстро занявшейся и истлевшей вспышки, осыпавшейся пеплом. – Верх цинизма, да? – улыбнулся он, посмотрев на моё онемение. Прикуривать от денег… я будто гангстерский фильм смотрю вживую. – На эту сумму человек в странах третьего мира мог бы прожить месяц с лишним, но поскольку у него нет такой суммы – он умрет от голода. А я её просто сжёг. А о чем ты подумала, когда смотрела на это? Скажи честно, ведь не о нищих негритятах и камбоджийцах? – Я не успела понять, о чем я думаю… я была в шоке от того, что можно жечь деньги. – Можно, Даша, сжигать можно всё в нашей жизни… хотя сжигание людей, в отличие от прежних времен, карается по закону. Живых людей, разумеется. Кремацию никто не отменял. – Я боюсь даже думать о том, что ты практиковал это на самом деле, – с загадочной улыбкой, Джиён не стал рассуждать и оговаривать эту тему, пожав плечами. – Итак, согласна посмотреть демо-версию, что будет с теми, кто прекратит заморачиваться по поводу совести, морали и законов? Предлагаю семидневное турне под названием «Королева Сингапура». – В этом тоже есть какой-то подвох? – Одевайся, увидишь сама, – пошёл Джиён в смежную со спальней гардеробную, призывая меня поступить тем же образом. Посмотреть демо-версию? Если он попытается втянуть меня во что-то – я участвовать не буду. Только просмотр. Держи это в голове, Даша, и не переступай черту, которую пытается затереть этот мужчина. Я не знала, что именно он намерен делать, поэтому натянула на себя свои будничные вещи и подошла к выходу. Дверь была открыта, чему я удивилась. Обычно она заперта, и ключ не вставлен, чтобы я вдруг никуда не направилась без спроса. Выйдя, я нашла Дракона, выведшего из гаража на несколько мест красную спортивную машину с изображением дракона на боку. – Умеешь водить? – огорошил он меня с порога. – Никогда не пробовала даже… – А хочешь? Порулить неплохое авто, тут коробка-автомат – ничего сложного, – я подошла к нему, мотая головой. – Нет-нет, я боюсь этого, тем более, могу поцарапать, а она ведь миллионы стоит, не сомневаюсь. – Ну и что? Может, всё-таки попробуешь? Уж езда за рулем-то – не грех? – Нет, просто я не решусь, правда. Спасибо, – отказалась я окончательно и села на пассажирское, куда мне указал господствующий в этом мегаполисе кореец. – Такая смелая девочка, а иногда такая трусиха, – хмыкнул он, повернув ключ в замке зажигания. – Смелость должна быть уместной, а не напрасной, – кивнув, Джиён тронулся. Жара вновь разогрела воздух до труднопереносимых градусов. Но в салоне машины спасал кондиционер, создававший самую комфортную температуру. Мы покатились под неплохую музыку, что-то более мягкое, чем обычно включал главарь мафии. Было несколько китайских плавных, инструментальных мелодий, пришедшихся мне по вкусу. Спустя полчаса следования по прямой дороге, Джиён стал притормаживать у обочины. Я посмотрела в окно на надпись на столбе, у которого он устраивался. – Я не очень хороша в английском, но, по-моему, тут написано «парковка запрещена». – В Сингапуре слово «запрещено» ко мне не относится, – он и не пристегивал ремень безопасности, а я свой отстегнула, когда он заглушил мотор. Вокруг было тихо, безлюдно, кудрявая зелень, утыканная бело-розовыми цветочками, свешивалась через изгородь какого-то парка или территории коммерческого здания, видневшегося в глубине. Тишина и покой. Под небольшим наклоном вниз шла улочка. – Видишь спуск? – Джиён ткнул туда пальцем. – Там закрытый пляж. Работают в обслуживании только те, кто понимает корейский. В принципе, на пляж положено пускать всех желающих, но есть кое-какой дресс-код, негласно установленный местными бизнесменами. Иди, попробуй туда войти. Я специально припарковался здесь, чтобы было не видно, с кем ты приехала. Я подойду буквально через две минуты. – Зачем? – непонимающе не торопилась я покидать машины. – Ну, пожалуйста, просто попробуй убедить охранников впустить тебя на пляж, который богатые люди решили присвоить себе, поставив охрану. Я ни с кем там заранее не договаривался и ловушек тебе не готовил. Я всего лишь хочу наглядно тебе показать, что такое, когда ты являешься кем-то. Иди же, смелее, – мне, собственно, терять было нечего (кроме того, вокруг чего появилось столько шума, после моего попадания в Сингапур). Почему бы и не попробовать?

Я вышла и потопала в указанном направлении. Ограждение предстало передо мной быстро, в нём была и калитка, у которой с дремлющим видом стоял контролёр передвижения внутрь и изнутри. Следуя совету Джиёна, я подошла к нему и, указав за его спину, спросила, могу ли я пройти на пляж? Мне перегородили дорогу собственным туловищем и резко заявили «нет».

– А почему? – поинтересовалась я, изучая изгородь, были ли на ней какие-то надписи вроде «частная территория» или «вход воспрещен». Ничего подобного. – Не положено, – коротко, без подробностей ответил мне охранник и поднял взгляд над моей головой. Ему даже не хотелось говорить со мной, назойливой иностранкой, как он думает, наверное – туристкой. Выходит, общий пляж просто прилегает к чьему-то ресторану или гостинице, и их владелец делает на этом дополнительные деньги, или организовал местечко для привилегированных клиентов. – Здесь платный вход? – всё-таки побеспокоила я его ещё раз. – Нет, вход по пропускам, – ухмыльнулся жлобистый мужчина, произнеся заведомую ложь. – И где получают пропуска? – Девушка, сюда нельзя, что вам нужно? В пятистах метрах есть другой пляж, идите туда. – Но почему нельзя? – глаза снова оторвались от меня, но теперь мне и отвечать не стали. Внимание устремилось назад, и я обернулась. Машина Джиёна медленно подкатывалась к нам. Охранник дернулся к воротам, чтобы открыть их и позволить авто въехать чуть ли ни к самому проливу. Окно приоткрылось, Дракон выдал рукой останавливающий жест, чтобы ворота не трогали. Затормозив и выйдя из-за руля на асфальт, он пошел в мою сторону, даже не смотря на кланяющегося охранника. Я с неприязнью смотрела, как тот, кто одинаково не знает как людей меня и Джиёна, не стал со мной распинаться и объясняться, а перед главой мафии готов целовать землю, и хвостом бы вилял, если бы тот у него был. Дракон встал рядом со мной, подмигнув. – Ну как, всё нормально? – Да, меня не пустили, как и ожидалось, – спокойно сказала я. Сторож закрытого пляжа подлетел к нам, изумленно начиная понимать, что я спутница местного владыки. – Господин Квон, я не знал, что дама с вами, пожалуйста, простите, – ещё дважды согнул он свою спину, рассыпаясь в извинениях. – Она не представилась. Прошу, проходите. Простите, госпожа, – я впервые услышала к себе такое обращение, и мои глаза растопырились до предела. Госпожа? Откуда это поклонение? Джиён тронул меня за локоть, проводя дальше, и мы прошли мимо так и не разогнувшегося охранника, видимо, почувствовавшего угрозу своей жизни за то, что не уделил подобающего внимания кому-то, кто связан с Драконом. – Это… это так неправильно! – поморщилась я, идя по ровной дорожке, параллельной линии берега. – Он ведь ничего не знает обо мне, чем я плоха, чтобы считать меня полным нолем? Я, конечно, и раньше сталкивалась с таким отношением… в России достаточно хамства и людей, которые никуда тебя не пропустят и не помогут ни в чем. Я раньше принимала это за склад характера, но такое вот преображение вижу впервые… Я-то ведь осталась той же самой! И из-за того, что на меня упал луч света твоего сияния, мне открылись все двери в Сингапуре? – Именно. Это и есть влияние власти, Даша. Этих людей муштровал не я, воспитывал не я, создавал не я. Это самые обычные люди, которых большинство. И они пальцем не пошевелят ради тех, перед кем сами могут кичиться какой-то властью, превосходством. Каждый человек сам мечтает быть правителем, но пока он им не является, всё, что он способен хорошо делать – выслуживаться, в надежде получить покровительство и помощь сверху, – я опять подумала о Мино. Ведь он откровенно пресмыкается перед Джиёном. Со мной он галантен и тактичен, потому что это задание Джиёна, а каков он с другими? Такой же непрошибаемый, как этот охранник? Дракон остановился, указав на красивое здание слева от нас. – Пункт второй: ресторан. Зайди и посмотри, как тебя будут обслуживать. Я подойду через пять минут, пока тут просто прогуляюсь. – Ты думаешь, я ещё не поняла, чем всё закончится? – Я хочу, чтобы ты ощутила разницу, а не просто знала о ней. Это совсем другое. Иди. Ещё по пути, перед тем, как войти в зал, где сидели в основном мужчины, или пары – одиноких женщин не было, – я вспоминала все подобные случаи из своей жизни на родине. Поликлиники с огромными очередями, где вдруг какая-то женщина в полушубке и с сумочкой из крокодильей кожи проскальзывает в кабинет вперед всех и за две минуты получает справку, паспортный стол, где «закройте дверь, я занята!», а сама сидит и велеречиво щебечет о чем-то с коллегой, магазины, где скажут, что твоего размера нет и не дадут померить, потому что на глаз определяют, что ты не так богата, как хотелось бы; деканат университета, где никогда не подскажут и не помогут, пока не принесешь хорошую коробку конфет или коньяк, даже родители бывших школьных одноклассников, которые приучали своих детей дружить с теми, кто «перспективный» или «из хорошей семьи», что обозначало исключительно денежное благосостояние, а над нашей семьёй всегда витало молчаливое (а за глаза и не молчаливое) предубеждение «эти православные», или «РПЦ головного мозга». Я слышала, как так и говорили. Я и серебряную медаль не получила, потому что учительницы по биологии и химии «продали» её однокласснику, чьи мама и папа бегали к ним с подношениями, а мне не хватило «знаний», чтобы превзойти того парня, больше троечника, в общем-то, чем хорошиста – и моя ситуация далеко не единичная. Мало кому было дело до того, какой я человек, какие вообще сами люди, если они не могут дать тебе денег, подарить дорогой подарок, помочь с работой, навести связи с кем-нибудь. Отец рассказывал (не мне, конечно, а матери и старшим родственникам, но я, бывало, краем уха слышала), как в девяностые, после развала Советского Союза, все церкви осаждали бандитские группировки, многие подминали под себя священников, чтобы те работали на них и помогали отмывать деньги. Куча церквей до сих пор трудится рука об руку с криминалом, или с политикой. А отец никогда не соглашался на такое, за что бывал бит в те лихие годы, а в результате вообще отослан в приход подальше от столицы, чтобы не мешал «зарабатывать деньги». Я знала о коррумпированности церкви, но это не разрушало моей веры. Плохие люди не могут замарать имя Бога. У меня всегда был пример моих родителей, честных, самоотверженных людей, и пока я знала, что такие, как они есть, я верила, что этот мир исправим. Прошло уже больше пяти минут, но официантка ещё не подошла ко мне. Везде всё одно и то же. Как мне всегда хотелось поговорить с теми персонами, которые смотрят только на материальную сторону! Как хотелось встряхнуть их и спросить, почему же вы не можете для всех быть хорошими, почему только для избранных? Да, бывали случаи, от бессилия мне хотелось вдруг стать каким-нибудь министром или инспектором проверки, чтобы вдруг очутившись в том или ином заведении, с властным видом навести порядок и сказать: «А почему это вы так нехорошо себя ведете?». И всё бы переменилось, человек бы принял к сведению, стал бы добрее и работать лучше. В свете последних месяцев я поняла, что это сказки. Не изменится у этих чиновников, служащих, работников, медиков и бюрократов взгляд на вещи. Они сделают вид, что приняли к сведению информацию от вышестоящего человека только затем, чтобы перед ним же выслужиться, но их отношение к нижестоящим навечно останется господским. Ох уж этот синдром вахтёра! Не пущу, просто потому, что могу не пустить. Джиён прав… и если сравнивать его с этими «мелкими» командирами, то он ещё куда не деформированный своей властью. Я бы даже назвала его сговорчивым. Нет, это обман. Даша, вспомни, как он отнесся к тебе изначально? Это сейчас ему что-то там интересно и забавно, поэтому он готов на какие-то поступки, но когда ему надоест, он вновь станет тем деспотом, которому плевать на чужие мнения и желания. Нет-нет, что-то тут не так…не может он быть такой же тупоголовой личностью, когда сам понимает поведение людей, их мотивы… он слишком умен и слишком верно мыслит для того, чтобы быть бесчувственным. Я знаю, внутри него есть что-то, я никак не могу докопаться до этого, но я это сделаю. Официантка поднесла мне меню, и одновременно с ней появился Джиён. Он вошёл и целенаправленно достиг моего столика, сев на диванчик напротив. Второе меню образовалось тут же в его руках. Когда девушка только успела сходить-то за ним? – Ещё ничего не заказала? – спросил он меня. – Мне только дали меню… – официантка ещё не отошла от столика, растеряно осознавая, что Джиён пришёл ко мне. – Ты же ушла сюда полчаса назад! – преувеличил мужчина, посмотрев на девушку-кореянку, которая, мне кажется, задрожала от его скользкого и холодного тона. – Простите, посетителей сегодня много… – начала она оправдываться и кланяться. Зал был заполнен наполовину, Джиён это тоже видел, и она не была единственной официанткой на зал. – Пожалуйста, выбирайте, я тотчас же приму ваш заказ. – Я тебя позову, когда выберу, – грубо, дерзко, но с удивительной выдержкой произнес Дракон, с таким видом сверкнув глазами, что официантку, как ветром сдуло. – За что ты так с ней? – А пусть не расслабляется, – расплылся он, возвращая внимание ко мне. – Ну как тебе контрасты? – Прости, но я неважный подопытный, поэтому думала совсем о другом, пока сидела здесь, – Джиён приподнял брови. – Я поняла, почему ты не плохой. – Серьёзно? – в нём отразилась радость от моего заявления. Он не ожидал, что я не буду принимать близко к сердцу халатное обслуживание. Знал бы он, какую закалку дают в этом плане российские реалии! – Да. Ты совершаешь в своей жизни всё не безотчетно. Понимаешь, все эти люди: охранники, горничные, прислуга, официанты – они не задумываются над своим поведением. Оно у них инстинктивное. Они не могут иначе. Перед ними крупная шишка – лебезить и угождать, перед ними простой гражданин – хамить и игнорировать. Они не анализируют этого, не пытаются понять и осмыслить. А ты знаешь всё это, ты так глубоко рассуждаешь… ты прекрасно понимаешь, что за чем следует, что из чего исходит, кому что нужно, и для чего вести себя так или иначе. И ты делаешь сознательный выбор. Это твой выбор – быть таким. А знаешь, о чем это говорит? – О чем же? – О том, что каждое мгновение ты можешь выбрать другой путь, а значит, в тебе постоянно присутствует и доброта. Она в тебе есть, ты никуда от неё не денешься, просто ты её не выбираешь до поры до времени. А однажды выберешь, почему бы нет? Если мы пишем правой рукой, это не значит, что у нас нет левой. Мы ей просто не пользуемся. – Потому что не умеем ей писать? – улыбался Джиён. Ему нравились мои умозаключения. – Но это не значит, что не можем научиться. – А ради чего? Приведи пример, зачем ломать себя и переучаться? – Я замолкла. Ради чего? В самом деле, если удобно и всё устраивает. Ради интереса? Недостаточное основание. – Нужно отрубить нам эту руку, чтобы вынудить развивать другую, не так ли? – озвучил вывод одновременно с его прихождением мне в голову Джиён. – Ты хочешь покалечить меня, уничтожив часть меня, чтобы заработала другая моя часть? – Не обязательно отрубать… а что, если почерк у тебя левой рукой красивее будет? – Даша, а я понял кардинальную разницу между мной и тобой, – мне тоже стало очень интересно. Я даже немного подалась вперед, заинтригованная и любопытствующая. – Я пытаюсь понять вещи и людей такими, какие они есть, и я принимаю их с достоинствами и недостатками. Поступаю я с ними, конечно, исходя из своих желаний, но я понимаю, с чем и кем имею дело. А ты знаешь что делаешь? Навязываешь. Ты не пытаешься понять и увидеть всё, как есть. Ты знаешь только то, что, по-твоему, необходимо должно присутствовать в мужчинах и женщинах. Ты живешь с трафаретом, прикладываешь его ко всем. Чертово прокрустово ложе, кто маловат – того подтягиваешь, кто велик – сокращаешь. Даша, научись понимать, а не создавать в своём воображении. Вот что делает твоя вера – ослепляет. Исходя из твоей веры, во всех живёт добро и любовь, и ты ищешь, ищешь, ищешь, вместо того, чтобы здраво посмотреть и отметить, ага, тут ничего такого нет, а вон там есть. Это как верить, что золото можно добыть в любом месте, и неугомонно вести раскопки в каждой клумбе, в пустыне, в горах. Но сведущий народ знает, что золото содержится только в определенных местах, и для каждого камня, для каждого металла нужна определенная порода, нужны определенные условия. Так не бури же нефтяную скважину на Луне, Даша. – Это всё звучит очень правильно, и я, наверное, согласна с тобой, – так почти и было. Я готова признать, что есть люди, в которых нет ну совсем ничего хорошего, и бесполезно пробуждать в них совесть, чувства и благородство, но это не относится к Джиёну. В нём это есть! – Только… есть отличие между слепцами, коими ты считаешь верующих, и намеренно закрывающими глаза, – я улыбнулась. – Я достаточно зряча, Джиён, только точно так же как ты не хочешь делать добрые дела, я не хочу видеть плохое. – Мы ежеминутно делаем каждый свой выбор, – закивал он. – Только ты принимаешь за плохое слишком многое. И исходя из этого должен заметить, близорукость у тебя ужасающая, – он поднял руку, призывая официантку. – Что ж, давай перекусим, и продолжим экскурсию. – Ты хочешь поработать окулистом? – хмыкнула я, едва сдерживая ехидство. – Я могу только показывать, а смотреть ли и видеть – право твоё. – А ты мне левой рукой показывай, – заметила я. – Так лучше видно. – А ты неугомонна, – сарказмом прозвучал голос мужчины. – Я не очень верю в гороскопы, но ты в год кого родилась? Я замолчала. Он покосился на меня, сделал заказ за нас двоих, на что я дала согласие, полагаясь на его предпочтения (я мало ещё понимала в азиатской кухне), опять воззрился на меня, когда официантка ушла. Помявшись ещё немного, я как-то судьбоносно произнесла: – В год Дракона, – Джиён медленно выпрямился, наполняясь довольством. – Какое совпадение… да ты кандидат в наш клан… – Ни за что. – Тебе не кажется это символичным? – Я тоже не верю в гороскопы. – А ты смотрела «Игру престолов»? – я напрягла память. – Не полностью… там много насилия и развратных сцен, мне хватило пары серий… к чему ты это? – Да хотел пошутить, что роль матери драконов тебе бы подошла, но ты не в теме, – развеселился сам с собой Джиён. – А тебе, значит, тридцать четыре? – Именно. Ощутила почтение к возрасту? – потешался он. – Я не ощущаю, что тебе столько лет… ты какой-то… не вписывающийся в моё представление о мужчинах за тридцать. Ты выглядишь беззаботным, как молодой парень, и хорошо выглядишь. – Пью кровь девственниц. Драконы же ими питаются. – У меня ты точно много крови попил, – прошептала я устало. – Вот видишь – легенды не врали. – В легендах всегда появляются герои, убивают чудовище и спасают девушек. Я не принцесса, конечно, но ещё надеюсь, что чудо произойдёт. – Ты хочешь, чтобы меня убили? – мы посмотрели друг другу в глаза. Когда я едва не застрелилась, а потом жила в борделе, я временами очень хотела тяжелой кары для Джиёна. А сейчас я не чувствовала к нему никакой ненависти. Даже утреннего раздражения. – А как же та разновидность сказок, где чудовище – и есть заколдованный принц, и его нужно полюбить и поцеловать, чтобы он стал лапочкой? – Ты настаиваешь на том, чтобы я попыталась полюбить тебя? – Нет, это ты убеждала меня, что мне необходима любовь, что она меня преобразит. – Любовь преображает изнутри, а не снаружи. Кико тебя любит, но тебя это не меняет. Ты должен ответить на эти чувства, чтобы что-то произошло. – Кико и любовь – далекие друг от друга понятия. Она любит меня именно тем, кем я являюсь. Падение вниз – и я буду недостоин любви в её глазах. Она неспособна любить вне ситуации, постоянно. Это обожание и восхищение, отдача взамен того, что могу дать я, что даёт ощущение нахождения рядом со мной. Ты ещё до конца не прониклась, но могла убедиться, что такое быть пассией Дракона в Сингапуре – все бегают на задних лапках, угождают, не просят с тебя ничего, всё прощают. В принципе, это распространяется и за пределы Сингапура, не везде, но во многие места… моих людей много, драконы тут и там, и с ними нельзя не считаться. – Зачем же ты продолжаешь с ней встречаться, если понимаешь всё это? – А меня это не напрягает. Да и мы встречаемся около месяца… я ещё не устал от неё. – А когда устанешь? Расстанешься? – Конечно. Зачем длить скуку, когда её можно убрать разнообразием? Хотя иногда и разнообразие надоедает… пресыщение хуже, чем недостаток, это давно известно… последнее, что наступает при пресыщении – это скука от самого себя. Со мной тоже такое может случиться, никто не застрахован. – Но от себя-то никак не избавиться. – Почему же? Ты же даже сама пыталась это сделать, – я пристыжено сжалась. – Я же не от скуки… – От страха или от скуки – какая разница? Мы все привыкли не решать проблемы, а уходить от них, любым, пусть самым трусливым или неприглядным способом. И ты в этом ничем от меня не отличаешься. – Я осознала ту свою ошибку. Больше не повторю её. Человек должен бороться до конца, не опускать рук. – Не опускать рук, не раздвигать ног – ох уж эти твои сентенции! – чувствуя, что снова приближаемся к склочным настроениям, мы предпочли переключиться на принесенную еду. Когда мы выходили из ресторана, администратор и все официанты любезно кланялись, радушно улыбаясь, что аж хотелось стереть эти их фальшивые улыбки. Их не было, когда я вошла сюда без Джиёна. – Ну, чем бы ты ещё хотела заняться, где побывать, в качестве королевы Сингапура? – сев за руль, спросил меня король. Он не открыл передо мной дверцы, как это делал Мино. Всё-таки некоторые привычки невозможно взять из ниоткуда. – Перестань так называть меня, это смешно, – нахмурилась я, искренне принимая это всё за издевательства. – Почему? А как ещё назвать мою спутницу? Ты разве не поняла ещё, в качестве кого будешь представлена всю эту неделю? – Я озабочено взглянула на него, не веря этому намеку. – Почувствуй себя моей половиной.

====== Благотворительность ======

– Но Кико… – кстати или нет, но вспомнила я об истинной любовнице и партнерше данного периода жизни Джиёна. – Она улетела сегодня на некоторое время в Японию, если тебя это смущает. Впрочем, если я буду изменять тебе в ближайшие семь дней, то проблема явно в тебе, – засмеялся он. – Так что, дорогая? – взяв мою руку, он поцеловал тыльную сторону ладони, заигравшись в сочиненное развлечение. Я выдернула руку обратно, хотя с некоторым запозданием. Вообще от этого его жеста прошибло разрядами и волнами по всем нервным окончаниям. Поцелуй руки означает уважение и глубинную симпатию, или хотя бы желание мужчины завести роман, со стороны же Дракона всё это по отношению ко мне – фикция. Поэтому воспринимать красивый жест, как насмешку, не хотелось, но ведь и выбора не было. – Я не шучу. Представь, что ты моя законная половина, и тебе Сингапур принадлежит ровно настолько же, насколько мне. Что бы ты сделала? – Занялась благотворительностью… закрыла бы бордели, прекратила ваше баловство наркотиками… – Кхм, ты видимо не очень поняла сути, – повернул ключ Джиён, трогаясь. – Ты делишь мою власть, но ты хочешь ликвидировать её источники? Я предлагаю пользоваться её благами, а не перекраивать мир так, чтобы лишиться приобретенного. – Но мне тогда не нужна эта власть, что она даёт? Что все лицемерно мне улыбаются, потому что боятся? Не нужно мне этого. Если я не в силах сделать что-либо лучше, то для чего мне власть и деньги? – Ох, Даша, какая ты твердолобая… – А ты надеялся, что я соблазнюсь всей этой мишурой? Это глупо, я же сказала, что меня не интересует богатство, ничего из того, что дают деньги. Есть вещи, которые не купишь, и именно они дороже остального. – Ты употребила слово «дороже». То есть, цена у них все-таки есть? – усмехнулся Джиён. – Я имела в виду бесценность. Так лучше? – Жизнь, любовь и здоровье – ты это подразумевала? – я кивнула, постаравшись вспомнить ещё что-нибудь важное, но мы с сингапурским воротилой определенно поняли сейчас друг друга, и он озвучивал то, что появлялось у меня в мыслях. – Ну, дружба ещё, верность. Но, уверяю тебя, Даша, всё это гораздо крепче, если подкреплено деньгами. Они как цемент, служащий сцепкой между кирпичиками. Да, если ты неизлечимо болен, то умрешь в любом случае, но если у тебя тяжелая болезнь, от которой имеется дорогостоящее лекарство, то ты будешь жив и здоров, только если найдёшь деньги. Да, девушка может полюбить – ты знаешь историю Мино, начиналось там всё по взаимной страсти и согласию, – но потом она захочет большего и, когда увидит деньги, пойдёт на запах, к ним. Да, друг будет тебе предан, и если ты влиятелен и крут, то тем менее ему захочется покидать твой круг приближенных, а если ты вдруг становишься никем, то у него уменьшается мотивация оставаться с тобой рядом. – Но ведь не все же люди такие! – я упрямо сжала пальцы в кулаки. – Неужели ты ни разу не встречал человека, который не предаст? Который полюбит, не глядя на то, сколько в твоём кармане денег, который придёт на выручку не надеясь на выгоду и какие-то проценты в будущем, который бескорыстно одарит, который не побоится умереть за что-то, что является его принципом. – Встречал, – выкрутив руль на продолжительном повороте, Джиён добавил газу и мы с гулом, присущим взлетной полосе, понеслись по шоссе, идущему параллельно берегу. – Один единственный раз. – Это была девушка? – спросила я с удивлением, понадеявшись, что услышу историю любви, которая выдаст мне какую-нибудь брешь в броне Дракона. – Девушка? – он засмеялся. – Нет, этого человека я вижу каждый день в зеркале. Я говорю о себе. Чуть не возмутившись, что он снова всё свел к насмешке, я вовремя остановила себя. Его губы смеялись, но глаза остались холодными и правдивыми. Он говорил серьёзно! Тот, кто умел ценить, любить, не предавать и жертвовать собой – был он! И как бы мне ни хотелось возразить, я, перемалывая мельче и мельче эти крупные заявления о нем, разбирая его на части, стала понимать – это всё абсолютная истина (ах да, ведь истины, как мы выяснили, не бывает!). Пытаясь продолжать воздействовать на меня, Джиён привез нас в огромный торговый центр, где мы битый час ходили между витринами и бутиками, и он пытался убедить меня в том, что я могу себе позволить всё, что угодно, да только мне ничего не было нужно, что вводило его в недоверчивое непонимание. Я всё никак не могла успокоиться от того, что Дракон – благородный человек. Ведь жестокость же не противоречит благородству? У него был друг, который его предал, но не Джиён это сделал, он никогда, как я поняла, не подводит людей, если находится в каких-либо обязательствах. У него меняются девушки, одна за другой, но ведь это им от него нужны подарки и дарения, а ему, если на то пошло, нужны только сами эти дамы – их тела, и больше ничего. Кто же честнее? Пусть он и не слишком ценит их и относится дурно, но и не лжёт, а берёт то, что просит – секс. Так, опять же заминка, а дурно ли он относится к этим девушкам? Я видела его с Кико, он не оскорблял её, не бил, не оставался равнодушным. В чем же недостойность его поведения? В том, что он не заверяет её в любви? Мне сделалось как-то нехорошо от того, что ещё не додумав мысль до конца, я поняла, что какая-то часть меня внутри соглашается с тем, что в данном случае встречаться без любви как-то даже неплохо. Если взять такую, как Кико, которая сама любить не умеет, и ищет материальные блага, то зачем же я буду учить любви Дракона, убеждать его распахнуть свою душу? Чтобы в ней натоптала очередная искательница состояния? Тогда придётся браться за Кико, и ей объяснять тоже, но не могу же ходить по свету и пытаться научить всех людей любить! Или могу? Я же не Иисус. Впрочем, он был среди нас, он пытался, он взял грехи наши на себя, позволил убить себя, и что же мы видим вокруг? Даже попытка сына Божьего повлиять на человечество окончилась провалом. – Посмотри, – окликнул меня Джиён, указывая на темные лакированные манекены, одетые в разные платья, длинные и короткие, бледные и яркие. Мы иногда заходили в бутики, где перед нами едва ли не падали на колени, так низко кланялись и так подобострастно приветствовали. Неловкость от таких приёмов никак не проходила во мне. – Разве тебе не хочется померить и купить себе что-нибудь? – Нет, – подошла я к нему и покачала головой. Он взглянул на меня долгим, изучающим и устремленным в глубину взглядом, от которого я поежилась и отвела глаза к витрине. – Тебе не нравятся красивые наряды? Я не говорю, что ты должна быть пустоголовой и визжать, как тупые суки, увидев шмотку по своему вкусу. – Буквально пятнадцать минут назад мы прошли мимо двух гулявших девиц, именно так и поступивших. Заоравшая подпрыгнула на месте, вильнув сумочкой, едва не сбив проходившую мимо женщину с ребенком лет четырех, начала тыкать подруге на восхитительное вечернее платье, потом достала телефон и принялась фотографироваться на его фоне. Джиён, казалось, прошёл даже не заметив этого, но теперь я поняла, что это те девицы могли его не заметить, не зная, кто он. Они заметили бы Леди Гагу, Джастина Тимберлейка или Снуп Догга, но на простых прохожих внимания обращать не нужно было, можно было обезьянничать и шуметь, словно они единственные в торговом центре. А вот скромный с виду Дракон, чья одежда была самой дорогой в Сингапуре, заметил всё, и нестоящих внимания модниц, и семейные пары, и шаркающих под ручку пенсионеров. Его внимание не нужно было привлекать, чтобы он увлекся чем-то; он обозревал всё, понимал всё, и эта его наблюдательность и сделала его таким, какой он есть. – Но что-то тебя должно радовать? Что-то должно хотеться? – Я люблю красивые платья, конечно, – не стала отрицать я. Что я, не девушка что ли? – Но покупаю вещи тогда, когда это нужно: на выпускной, к торжеству, на которое приглашена. Сейчас мне некуда ходить, так зачем напрасно тратить деньги? – Как это некуда? Ты думаешь, что та вечеринка была последней? – он улыбнулся, и мне показалось, что даже без коварства, тепло и благожелательно. – Я надеялась на это, – смущенно призналась я, не сумев сдержать улыбку тоже. Джиён засмеялся. – Надежды не оправдаются, так что давай, расслабься и ощути, как ты можешь позволить себе всё. – Спасибо, но, правда, я не хочу ничего покупать за твои деньги, – вновь отказалась я. Сведенные в узел губы задумчиво застыли. – Мне ничего не надо от тебя, пусть я и твоя половина на эту неделю. Ты спросил, что бы я делала, если бы была ею? Так вот: я никогда не потащила бы тебя в магазины, уж поверь. – А куда бы потащила? В церковь? – Дракон заискрился лучезарностью, а я впервые не оскорбилась, когда он взялся за тему религии. – Кропить меня святой водой и ждать, когда задымлюсь? – Нет, почему же… я не думаю, что в веру нужно тащить силой. – Я вздохнула. – Я бы лучше погуляла как можно дольше на пляже. Зря мы оттуда уехали, если у тебя нет никаких дел. – Из прошлого и моего детства понеслись разнообразные картинки, которыми мне захотелось поделиться вслух. – Семья наша никогда не была богатой, к тому же, родители всегда были против иностранных и дорогих вещей, которые считали неправильными и ненужными – и я с ними согласна. Я никогда не смотрела современных мультиков, не слушала популярную музыку. Компьютер мне купили, когда мне было уже лет двенадцать или тринадцать. Все мои ровесники уже давно ходили с мобильными телефонами, а этого у меня тоже не было до старших классов. И, знаешь, я с удовольствием вспоминаю двухтысячные годы, когда была совсем маленькой, не имела нарядных кукол, но зато мы, ребятня со всей деревни, собирались в песочницах, на полянах, в лесу, носились, вечно перепачканные, вечно ощущающие легкий голод, играли в красивые камушки, которые находили, в деревянные обрубки или ещё какую-нибудь найденную безделушку, вроде листиков, которые мы нарывали с кустов, делая вид, что это у нас деньги. Весело было… поэтому, если выбирать, как проводить день, я до сих пор выбрала бы побегать где-нибудь и покидать камни в воду. Тем более что, я впервые на море. – Серьёзно? – удивился Джиён. – Что ж, тогда и впрямь, не поехать ли нам на какой-нибудь тихий пляж и не погулять там? Я тоже люблю это делать и, знаешь, кажется, детство у нас было примерно одинаковым, – я догадывалась об этом, да Джиён и не скрывал, что добился всего именно потому, что слишком плохо жил ребенком. – Ты поэтому загляделась на игрушки у детского отдела? – Я покраснела. Он и это заметил? Я же замедлилась всего на два шага, залюбовавшись пестротой ассортимента машинок, самолетиков, Барби, плюшевых зверят. – Нет, у моего младшего братика скоро день рождения, – тихо объяснила я. – Он мечтал получить радиоуправляемый вертолет. Я увидела там такой, и вспомнила о нем… там было полно вещей, от которых пришли бы в восторг мои младшие. Но родители, конечно, не купят им этого. – Потому что вертолетик – зло? – уточнил Джиён. – Нет, он много стоит, – развела я руками. Поймав правую, мужчина развернул меня и повел назад, откуда мы шли. – Так пойдем, и купим всё, что ты хотела. Ты забыла, что ты королева Сингапура? – Ты шутишь? – едва не поскользнулась я на вычищенном полу супермаркета. – Джиён, зачем мне это здесь? Ты же не хочешь сказать, что я поеду в Россию?.. – Не хочу, разумеется. У меня есть твой домашний адрес. Мы пошлём подарки, – он остановился и посмотрел через плечо. – Ты против? Ладно, что для себя ты ничего не хочешь, но неужели ты откажешься порадовать свою мелкоту? – Джиён… – уставилась я в его узкие глаза. – Но… как ты себе всё это представляешь? Ты разыгрываешь меня, да? – Нет, почему? Поверь, анонимные доставки без ниточек и концов к отправителю – это легкотня. Ежедневно, в обход официальной почты, по миру совершается миллион таких пересылок. – Я стояла в растерянности. – Тебя ещё что-то смущает? Что это мои деньги? Неужели у тебя нет здорового самоуважения, которое сказало бы: «Ебёный корень, этот тип должен мне по гроб жизни моральную компенсацию, я вытрясу его, как осенний клен». Ну? – Я просто попыталась представить, как воспримет это моя семья, – негромко сказала я. – Они догадаются, что это как-то связано со мной. Что подумает мать? Она, наверное, поседела после моей пропажи. Прошло больше двух месяцев! Они меня уже похоронили, сколько слез они выплакали? Сколько сил потратили на поиски? И тут вдруг дорогие подарки, которые так и кричат, что я бросила их, что мне не было дела на их чувства, я просто уехала куда-то, хорошо устроилась, и теперь пытаюсь откупиться и загладить вину подарками? Они так и подумают, Джиён, они не узнают о том, что я на самом деле пережила и в каком статусе тут нахожусь. Да и где нахожусь, они тоже не узнают. – Ты боишься проклятия родителей в спину? Ты считаешь, что они отрекутся от тебя, если подумают, что твоя жизнь удалась, а ты о себе не кинула и весточки? – Когда это озвучил он, я пересмотрела свой взгляд на маму и папу. Никогда они не откажутся от меня, что бы я ни сделала. Даже придя в негодование от поступка, они потом примут меня обратно, когда бы это ни произошло. А это должно произойти! Я вернусь! – Нет, всё будет не так, но подарки они не примут. – Ну, давай я подпишу их: «Я украл, изнасиловал и убил вашу дочь. Приношу свои извинения», – я округлила глаза, представив, что в тот момент, когда мои увидят такую записочку, их сердце не выдержит точно. – Вижу по твоему лицу, что вариант тебе не понравился? – Джиён опять развеселился. – Да я же прикалываюсь. Но неужели ты не хочешь и попытаться сделать приятное семье? Подумай, что для них лучше: смириться, что тебя больше нет, или, исходя из подозрений, вызванных посылкой, подумать, что ты где-то процветаешь? По твоим рассказам я понял, что второе было бы предпочтительнее для твоих родителей. – Я промолчала, чем выразила своё согласие. Каким образом я ещё могла бы как-то дать о себе знать? Джиён не даст мне с ними связаться, особенно если я попрошу. Пусть его и не мутит от просителей, как пугал Мино, но просьбы выполнять он не торопится. А тут это его личная инициатива. И есть шанс, что мама догадается, что со мной пока всё хорошо, что я пытаюсь выбраться и вернуться. – Я буду тебе очень благодарна, если ты позволишь мне послать подарок брату, – сдавшись, произнесла я. И через пять минут мы уже стояли на кассе детского отдела и отдела игрушек, где перед нами заворачивали в цветную фольгу или клали в подарочные коробки покупки. Я пыталась остановиться только на том самом радиоуправляемом вертолете, но Джиён умеет наседать и уговаривать, и в результате я выбрала подарки обоим младшим. После чего он принялся пытать меня, что любят мои брат и сестра, которые постарше. И я бы хотела сказать, что сумела промолчать и отбиться от его уговоров, но тот, кто считает, что может переговорить или обхитрить Джи-Драгона – не пытался переговорить или обхитрить Джи-Драгона. – Ладно, маме и папе для презентов рано, – расплатившись, посмотрел на меня Джиён. – Ты, конечно, королева Сингапура на эти дни, но я не готов к столь серьёзным отношениям, чтобы пытаться подлизаться к родителям, – его юмор, поначалу казавшийся мне хамским и беспардонным, теперь виделся просто циничным и наглым. Я отнеслась к нему мирно, не став возмущаться. Он позвонил Мино, на чей адрес попросил отправить всё, что мы взяли, и велел тому разобраться с анонимными посылками. Я вновь вспомнила, что вся информация по мне была найдена и оформлена именно Мино, значит, за подобные авантюры отвечает именно он. – Да, как обычно, без улик. Вышлешь все на адрес Даши в России. Что в коробках? Даша по частям, – я услышала в трубке невнятный вопросительный голос. Джиён приложил палец к губам, призывая меня не подавать признаков жизни. Хихикая беззвучно, он силился успокоиться и ответить на бурю, вызванную по ту сторону. – Да достала меня со своим божеским мировоззрением. Покромсал и решил вернуть на родину. Да, надеюсь, что не начнет вонять, пока доставят, – теперь в трубке воцарилась тишина. Джиён подождал некоторое время, но Мино явно был в шоке и не знал, что сказать дальше. – Это была шутка, – наконец, другим тоном, сообщил он, перестав корчить раздраженного кровожадного маньяка. – С ней всё нормально, мы тут шопингуем понемногу. Да правда, да. Да живая она. Всё, пока. – Мужчина убрал телефон и посмотрел на меня. – А он за тебя волнуется. – Это от неожиданности, все бы удивились на его месте, – мы пошли на выход из торгового центра. – А шутки у тебя злые. Вообще, разве со смертью шутят? – Ты думаешь, если я буду относиться к ней уважительнее, то она меня минует и я стану бессмертным? – Нет, но может отсрочиться. – Знаешь, доставка зависит не от отправителя, а от почтальона, – продолжая ранее начатую тему, а вернее объединяя её с новой, произнес Джиён. – Так что даже если Смерть пошлёт мне заказное письмо, это ещё ничего не будет значить. – А кто же почтальоны? – А почтальоны все мы по отношению друг к другу. И огромное количество видимых и невидимых обстоятельств. Найдя лавочку с видом на пролив, буквально в пяти метрах от кромки воды, мы уселись на её спинку, поставив ноги на сиденье, поскольку Дракон посчитал его недостаточно чистым для нас. Взяв по большому стакану смузи, мы смотрели на накатывающие и отхлынывающие волны. Не знаю, насколько закрытым был этот пляж, но людей здесь было мало. Шум прибоя ласкал мой слух. Я наслаждалась солнцем и соленым запахом воды, смешивающимся с легкой горчинкой и пряностью готовящихся блюд в ресторане чуть в стороне за нашими спинами. – Странно, что ты отказался заниматься благотворительностью, а каким-то неизвестным мальчишкам и девчонкам подарки купить согласился, – произнесла я, отпустив трубочку из губ. – Разве не противоречиво? – Это входило в условия королевской недели. Мне нет дела до твоих братьев и сестер, но раз мы играем в партнерство, то всё должно быть достоверным. – Я не люблю играть… я хочу быть самой собой, и лучше, если бы все люди собой и являлись. – А что, мы как-то сильно ломаем себя и ведем себя иначе, чем обычно, изображая пару? – Джиён не был непостоянным или неустойчивым в настроении человеком, но веселье его и приподнятость немного отошли в сторону, он стал более задумчивым и острым на язык. – Нет. – Тогда какие проблемы? Даша, нельзя быть одинаковой везде. Ты что, совершенно идентично ведешь себя с детьми, ровесниками и взрослыми? Ты одинаково обращаешься к друзьям и преподавателям? О каком таком «быть самим собой» идет речь, когда топорно, как полено, везде одинаково, ведут себя только идиоты, не понимающие, в каком окружении и обстановке находятся? – Я хотела сказать, что лицемерие – плохо, как и любой обман. – А кого мы обманываем? – Боже, да всех! Мы ходим весь день, и ты представляешь меня, как свою спутницу. Как половину. – А чем это не правда? – Джиён допил свой смузи и отставил стакан. – Я провожу с тобой день, мы с тобой разговариваем, гуляем, вместе катаемся, и целую неделю будем это делать. В чем же неправда, что всю эту неделю ты моя половина и пассия? – В Кико! Пусть она и улетела, но она вернется… и где-то же она сейчас есть! – В данном случае придётся поспорить, кто из вас больше неправда. Ты живешь в моём доме – Кико в нем ни разу не была. Мы говорим с тобой обо всем на свете – с ней мы едва ли затрагивали тему, более возвышенную, чем марка вина к ужину. Ты можешь посылать меня и оскорблять – я проглочу, а если это сделает она, то, скорее всего, покатится к черту. Ты знаешь, что я люблю есть – она не очень-то. Я знаю о твоей семье и о тебе, пожалуй, больше, чем о Кико, которая ничего не знает о моём детстве, о котором знаешь кое-что ты. Итак, в итоге, она превосходит тебя в отношениях со мной только тем, что спит со мной, а ты – нет. И что же я вынужден признать, Даша? Что ты, ратующая за душу и любовь, ставящая их во главу стола, делающая духовное единение краеугольным камнем, утверждаешь, что более настоящие те отношения, где секс есть, а не те, где есть всё, кроме него? – закрыв рот, я замолкла. – В чем обман? Чего ты замолчала? Ты считаешь, что я должен тебя трахнуть, чтобы иметь право называть своей девушкой? Тогда у тебя никогда не было жениха. – В первую очередь, я считаю, людей связывают чувства. Без них никакая связь не имеет основы, без них она – обман. – Мне кажется, у нас достаточно чувств друг другу: ты меня ненавидишь, я тебя в некоторой степени уважаю. – Я тебя не ненавижу, – увидев, как изогнулись удивленно брови Дракона, я поспешила добавить: – В тебе много черного, но и белого хватает, и уже за это хочется проникнуться к тебе симпатией. – Черное и белое? Это вся твоя палитра? – Не совсем улавливая направление, я пожала плечами. – Плохое и хорошее, да? А остальные цвета ничего не значат? Или они не имеют морального значения? Красный – это хорошо или плохо? Синий – это добро или зло? Что, если я не черно-белый, как моя майка, а серо-буро-малиновый в крапинку? Это затруднит твои оценочные суждения, поэтому ты предпочитаешь делить на два? Ты слаба в математике. Делить иногда можно на большее, а порой даже на дробные числа. – А разве бывают ещё какие-то стороны кроме добра и зла? – Дикая, безумная, наивная ограниченность. Истина – одна, нравственных установки – две. Ты серьёзно считаешь, что если бы так и было, то нас окружало бы существующее многообразие? Да будь всего по одной-две штуки, миллиарды людей были бы, как под копирку, безликие роботы с механическими повадками. Но вариаций тысячи, так откуда же они берутся? Расширь кругозор. Человек, прикрывающий собой от пули другого человека – герой и самоубийца одновременно, так что же в нем победило, добро или зло? Трус, не поступивший бы так, напрочь отрицает возможность суицида, что характеризует его положительно, в отличие от героя, в то время как пожертвовать собой способен лишь потенциальный суицидник. Доказательства? Ты. Проповедуешь самоотдачу, не потому лишь, что тебе дороги люди, а потому, что ты была способна расстаться и со своей жизнью. А ты попробуй расстаться ради других с тем, что тебе дорого. Ты могла бы ради спасения целого квартала бросить на бомбу не себя, а свою мать? Нет, не могла бы, Даша. Так что же, мы будем продолжать говорить о том, что все делятся на плохих и хороших? – У меня едва ли не выступили слезы на глазах. Он предложил такие дилеммы, которые были неразрешимы, хотя, он прав, я никогда бы не пожертвовала своей мамой ради кого бы то ни было. А та моя попытка застрелиться – он всегда будет её вспоминать? – Зачем ты всё время тычешь мне той моей выходкой? Я же говорила… – А ты не совершай того, за что потом не готова выслушивать упреки. А если всё-таки совершила, то терпи обсуждения этого столько, сколько понадобится, и не ной. – Я не ныла! – вздыбилась я. – Вот и умница, – он спрыгнул с лавочки и пошел к воде. Я слезла с неё и догнала его. – А у тебя никогда не бывает такого состояния, когда хочется поплакать? Уйти ото всех, спрятаться подальше. – Каждую ночь заворачиваюсь в одеяло и, грызя уголок подушки, заливаюсь горючими слезами, – он посмотрел мне в глаза и расплылся. – Ты себе это представляешь? – Представлю, чтобы испытать радость расплаты за твои деяния, – он нагнулся к гальке и, подняв камень, швырнул его далеко-далеко в пролив. Я проследила падение и далекий «бульк». – И всё же, ты чаще серьёзен, чем улыбчив. Признай, ты всё-таки несчастлив в этой своей роскошной жизни? – Веселый человек и счастливый человек – разные люди, – заметил он, взяв ещё один камушек. Я присоединилась, попытавшись кинуть дальше, чем он, но ничего не вышло. – Говорят, грусть появляется на лице того, кто понял жизнь. Но разве понять жизнь само по себе не счастье? Изображения Будды всегда с блаженной улыбкой, а христианских святых со скорбью. Какое разное понимание идеала, да? Мусульмане в этом смысле честнее, у них запрещено изображать что-либо. Их пример для подражания совершенно безлик, как и большинство его адептов, среди которых самое малое количество мировых гениев, деятелей культуры и изобретателей. Хотя на ранних стадиях были неплохие философы, алхимики и математики. – А ты что возводишь в идеал? – Это который недостижим? – Ах, ну да, я забыла, – хохотнула я, завертев в пальцах круглый, обточенный водой камень. – По всем здравым рассуждениям, в недостижимое лучше ставить то, чего достичь совсем не хочется. Пожалуй, изберу своим идеалом больного нищего, занимающегося альтруизмом. – Сегодня ты потратился на осуществление мечты одного мальчика в России, который сойдет с ума от радости, когда будет гонять с пультом и вертолетом по улице. – Так, осталось разориться и сломать ногу. Что-то слишком простой идеал я себе выбрал. – Тогда тебе в идеалы нужен кто-то вроде меня, чьи привычки и убеждения ты презираешь, особенно невинность. Кажется, её тебе уже точно не вернуть. – Ты меня совсем не слушаешь, – я остановилась, посмотрев на него. – Почему? – Потому что я сказал «то, чего достичь совсем не хочется», – его взгляд выжег румянец на моих щеках. – А я пока не определился, хочу ли я достигнуть чего-то по отношению к тебе, или нет. – Он выкинул последний взятый камень под ноги, не став его запускать куда подальше. – Пока что мне куда интереснее то, что ты сказала – возможность вернуть невинность. Я не о физической, а о душевной. В самом деле, можно ли избавиться от цинизма? Можно ли вернуть наивный взгляд на жизнь, если однажды понял, что к чему. И желательно без потери памяти и атрофии мозга. – А ты хотел бы? – Я смотрю на тебя и никак не пойму, с каким мировоззрением жить приятнее, с наивным или циничным? Если бы я убедился, что с наивным, наверное, захотел бы. Но пока нет, – он повернулся к горизонту. – Посмотрим на закат тут, или поедем домой? – Давай тут, – сняв шлепанцы, я подложила их под пятую точку и села, сунув ноги туда, где щекотал их край волны. – Только молча, ладно? Разговоры с тобой, как фитнес. Я устаю. – Давай помолчим, – согласился Джиён и, закурив, сел чуть в стороне, последовав моему примеру. Сел с подветренной от меня стороны, чтобы дым не летел ко мне. – Если с тобой ещё и помолчать есть о чем, то ты вообще прелесть, Даша. Не знаю, о чем мы молчали, и удовлетворил ли Джиёна смысл тишины, но мы даже домой вернулись, так и не возобновив беседы. Вечером стало прохладно и, войдя в особняк, прежде чем взяться за ужин, я поднялась к себе одеться потеплее. Я ещё не закончила смену наряда, поменяв лишь шорты на штаны, когда внизу позвонили в дверь. Я пошла спускаться, но хозяин дома опередил меня. В открытом проёме нарисовался Сынхён. Вот уж кого мне не хочется видеть! – Вечер добрый, – громко поздоровался он с другом, пожимая ему руку и, заметив меня, склонил голову. – Дама, и тебе доброго вечера. – Взаимно, – застыла я на лестнице, ожидая, будут ли какие-то распоряжения? – Ты угадал, когда заехать, – прикрыл за ним дверь Джиён. – Мы сами только что вернулись, мог бы нас не застать. – Ничего, я бы подождал, – зевнув, разулся Сынхен и медленно, как старик после оздоровительных процедур, добрел до дивана, на который тяжело опустился. – Не хочу сидеть дома. Давайте затусим? – Тут? – рядом с ним присел Дракон. – Не-е-е, – поморщил носом мужчина, тягуче отмахнувшись рукой. – В клубе каком-нибудь. В казино поиграем, – Джиён зыркнул на меня, и я замотала головой, хотя он ещё ничего не сказал. – Не обсуждается, Даша, – возразил он мне. – Поехали, или ты правда хочешь, чтобы я тебе изменил? – Сынхён посмотрел на него, потом на меня, потом опять на него. – Что за новости? – Да мы договорились, что эту неделю мы пара, – признался честно Джиён, не став разыгрывать этого своего товарища. – Представляешь, я не сплю со своей девушкой. Какой я терпеливый и воспитанный, да? – Изменяй, сколько хочешь, но в клуб никакой я не хочу! – подняла я восстание. Дракон, указав на меня пальцем, обратился к другу тающим от нежности голосом: – Нет, ты слышал, а? Ангел во плоти, даже на левак благословляет. – Слушай, я тоже хочу опробовать такие отношения, – восхищенно закивал Сынхен, оглядывая меня. – Даш, поехали, – без властности и приказывающей манеры промолвил Джиён. – Я Мино приглашу, – он повернулся ко второму мужчине. – Да, тут ещё один подводный камень: она как бы не меня любит, поэтому и закрывает глаза на моё плохое поведение. Но я, конечно, на её измены глаза закрывать не собираюсь. – Восторг, а можно к вам третьим? – с увлеченным видом полюбопытствовал Сынхен. Поняв, что начинается очередная их околесица и ерунда, я развернулась и пошла наверх. Нужно будет что-то – позовут, а остаться и ждать, когда меня уговорят ехать в клуб – нет уж!

Я дошла до шкафа и решила продолжить, на чем закончила: одеться чуть теплее. Скинув футболку и бюстгальтер, в котором не люблю ходить дома, я открыла дверцы, чтобы выбрать кофту.

– Даша, – я дернулась, прикрыв руками грудь. На пороге стоял Джиён. Я предпочла остаться к нему спиной, повернув лицо через плечо. – А постучаться? – Какой стучаться? Мы встречаемся. Не чужие друг другу люди, всё-таки. – В отличие от обычных своих шуток, эту он сказал без улыбки. Но я знала, что это ирония. – Дай я оденусь, пожалуйста. – В вечернее платье. Поехали в клубак. – Какой ещё клубак? – повторила я за ним, сдерживаясь, чтобы не развернуться. Хотя моя грудь не настолько велика, чтобы выпасть из ладоней, но всё же. – Ты же знаешь, я не люблю это! И Мино звать не надо, между мной и ним ничего не может быть, и я буду только скованнее и хуже себя чувствовать. – Хватит артачиться. Ты же знаешь, что я могу заставить поехать. Но есть оружие куда более страшное, – я заметила, что он приближается, и сжалась. Мне стало жутко от его леденеющего тона. Джиён подошел впритык к моей спине. – Я сейчас включу в себе милашество, и ты сдашься сама, – сказал он. Я вжалась в шкаф, не веря ушам. – Какое ещё милашество? – Занеся руку вверх, он щелкнул заколкой на моих волосах, и они рассыпались вниз, светлые, до талии, скользнув по голой коже. Пальцы Джиёна коснулись их осторожно, так, что сквозь пряди я чувствовала лопатками тепло кончиков этих пальцев. Дракон придвинулся ещё, убрав волосы в сторону, перебросив их вперед. Руки опустились невесомо на мои бока чуть ниже талии. – Моя бесценная девочка, ты же знаешь, что без тебя там будет скучно и одиноко. – Его уста не касались меня, но были слишком близко, шепча сзади. – Если тебе не трудно сделать мне хоть капельку приятно, пожалуйста, составь мне компанию. – Да, ты умеешь быть милым и обходительным, – признала я. – Ты каждой так говоришь? – Когда есть настроение. Это не тяжело – бывать галантным. – Зачем я тебе в клубе? – Незачем, ты права, – отпустил меня он и сделал шаг назад. – Я везде могу обойтись без всех. Потому что нет никого, кто хотел бы со мной быть везде, потому что нет никого, с кем я захотел бы быть всегда. Оставайся дома. – Развернувшись, он пошёл на выход. – Джиён! – Я не знаю, что именно меня проняло и заставило передумать. Что-то внутри меня даже сопротивлялось и не верило ему, говоря мне, что последние фразы – разыгранная сценка обещанного «милашества». И хотя это было не так уж и мило, но по воздействию на мою жалостливость явилось равнозначным. – Я поеду.