Безропотно мне подчиняясь, ты вдруг начинаешь распознавать что-то несвойственное

своему быту. Благодаря мне, ты прислушиваешься и отчетливо слышишь… Это странный,

непривычный звук. Будто кто-то мученически, глухо стонет за стенкой или собака скулит, но

чересчур механизировано.

С моей легкой подачи у тебя появляется нездоровое предположение. Возможно, в

соседней квартире болеет гигантская, разжиревшая матрешка. Она лежит в кровати на боку,

пририсованные короткие руки вытянуты по швам, голову облепил неизменный платочек.

Крикливо расписанная, но местами уже пооблупившаяся, матрешка вздыхает, и трещина у

нее на туловище одеревенело сходится и расходится, сходится и расходится. Буквально на

миллиметр.

Выходишь из дома и, как иголка, теряешься в снежном месиве. Куда идти, как идти?

Еще, конечно, не поздно вернуться, но дома так непригодно, волей-неволей прешь

диагональю туда – в белое, колючее. Тротуар и припаркованные машины слились, фонари,

словно из волосяных луковиц, – пробиваются, дорожные знаки, должно быть, уже не одному

прохожему голову срубили – так и свиристят. Метнулся из подворотни обезумевший

мусорный контейнер. И затих в сугробе.

Ты едешь на работу в троллейбусе. Кроме тебя, в салоне больше никого нет, все,

наверное, доверились радио и телевизорам. Ты стараешься разглядеть чужие дома сквозь

пургу, но окна не горят. Хотя нет – вон из-за шторок сверкнул абажур, и тебя почти тошнит

от этого видения. Тошнит от чужого счастья и уюта. Ты еле-еле добираешься до офисного

здания, в котором служишь курьером-переростком, и неприветливое начальство сообщает,

что на сегодня никаких заданий нет и точно не появится, добавив с горяча – сегодня чистое

6

безумие покидать насиженное место. Даже охранник ночевал здесь, пошла вторая смена, и

он, разбуженный, явно не рад тебя видеть. Бито. Ты снова на морозной улице.

Мучительно не хочется возвращаться домой. Ты вязнешь в сугробах тротуара, жмешься

к стенам отстраненных домов, из глаз что-то льется. Открываешь дверь первого попавшегося

кафе, которое на удачу работает, и, шмыгая носом, подходишь к барной стойке. Здесь тоже

все сонные: бармен и еще один посетитель.

– Чая, - говоришь ты.

– Доброе утро, - отвечает бармен.

– Здрасте, - подыгрываешь ты.

– Садитесь, сейчас принесу.

Ты выбираешь место около окна и втискиваешься в пластмассовое креслице, не сняв

пальто. Ты не будешь раздеваться, чтобы не утерять оставшееся тепло и опять не мучиться

судорогами. К счастью, батареи в кафе работают. Ты закрываешь глаза. Из-за нахлобученной

шапки, шарфа с уродливой изморозью в области носа и бесформенной, бесцветной одежды

другой посетитель не может определить твой пол. На секунду он отрывает глаза от газеты и,

не найдя достойного собеседника, лениво продолжает читать.

Бармен приносит чай в потрескавшейся, вокзальной чашке, – это дешевое заведение, – и

сует под блюдце счет, будто сразу хочет от тебя избавиться, мол, не задерживайся, не погань

вид. Ты безмолвствуешь. Ты не хочешь разговаривать.

– Может быть, соли? – спрашивает другой посетитель и добродушно, не двигаясь с места,

протягивает тебе солонку.

Между вами четыре столика.

Ты отрицательно качаешь головой, и другой посетитель отстает. Зачем тебе соль?

– Это ведь не портовый город, - решаешь про себя, думаешь, это уместное замечание.

Пьешь чай с химическим привкусом. Вспоминаешь о сигаретах, но на них денег уже не

хватит. У тебя нет друзей в этом городе, ты здесь недавно. Ты из городка поменьше, а через

месяц, наверное, переберешься в город еще больше. Ты никогда не решаешься сделать что-

нибудь не пунктирное, сразу перепрыгнуть через несколько остановок – в твоей жизни

стоянок даже больше, чем мест назначений. Во всех городах ты устраиваешься на фирмы

курьером и развозишь чужое дерьмо, которое разнится только весом и размером. Ты редко

задумываешься; внутренним движком, дающим частые сбои, тебе служат физические

ощущения. Самые примитивные ощущения: холод, вообще разные температуры, неуют.