Напряжённая атмосфера никак не отразилась и на его чувстве юмора: однажды он поспорил, что снимет пиджак, оставаясь в верхней одежде, и несколько часов крутился и извивался в пальто, пока ему это не удалось. Иногда он запирал в лифте пришедших к нему гостей и они катались вверх и вниз, пока он не решал, что пора остановить лифт на своём этаже. Для него по-прежнему было в порядке вещей внезапно прервать разговор и начать исписывать уравнениями первое, что попадётся под руку: будь то листок бумаги, неоплаченный счёт из лавки, носовой платок лорда или даже штора на приёме у королевы Бельгии. А смокинг он продолжал называть «этот, как там его».

Но что бы ни происходило, Эйнштейн всегда оставался на высоте. На той высоте, на которую сам себя поднял.

Между тем обстановка неумолимо накалялась.

1932 год ознаменовался цепочкой очень неприятных событий. Книги Эйнштейна начали сжигать, за его голову предлагалась награда, а однажды им с Эльзой домой доставили газету с его фотографией на первой странице и заголовком «Его ждёт виселица».

Совсем недавно они переехали из Берлина в загородный дом у озера. О таком доме Эльза мечтала много лет, и вот теперь его приходилось покидать.

Когда они вышли на улицу, где их ждал автомобиль его друга, Альберт обернулся:

– Попрощайся с домом, – сказал он Эльзе. – Ты его больше никогда не увидишь.

– О, Альберт! Какие страшные вещи ты говоришь!..

В Антверпене их ждал корабль, на котором они отплыли в Соединённые Штаты Америки.

Эйнштейну предложили должность в Принстонском университете, неподалёку от Нью-Йорка. В Европу они с женой так и не вернулись.

Ах, Принстон!

Это было потрясающее место: совершенно новый университет, утопающий в зелени, оснащённый всем необходимым. В такой шикарной квартире, как та, что им предоставили, они ещё никогда не жили. Но, несмотря на всю заботу и гостеприимство американцев, жизнь продолжала преподносить неприятные сюрпризы.

Младшего сына Эйнштейна, Эдуарда, которому врачи поставили диагноз «шизофрения», пришлось поместить в психиатрическую больницу, где он остался навсегда. Затем Альберт потерял близкого друга. А через несколько лет и жену.

К личным переживаниям каждый день добавлялись тревожные политические события. В мире было очень неспокойно. В Германии к власти пришли нацисты, и новая война казалась неизбежной. И, что самое страшное, некоторые физики предположили, что формулу Эйнштейна E = mc2, которая связала энергию и массу, можно использовать для создания ядерной бомбы. Самой мощной бомбы, которую только придумали люди. Способной стереть с лица земли целые города.

Эйнштейна шокировала новость, долетевшая из Европы: немецкие учёные Отто Ган, Фриц Штрассман, Лиза Мейтнер и Отто Фриш разделили ядро урана. Им удалось расщепить атом.

Страшно было даже подумать, что будет создана ядерная бомба. А ещё ужаснее было бы, если бы первыми её создали нацисты.

– Напиши письмо, – посоветовал Альберту старый друг и коллега Лео Силард. – Напиши президенту Соединённых Штатов и объясни ему, что мы должны опередить нацистов. Мы все должны объединиться и выступить против Германии.

Альберт не знал, как поступить. Он называл себя пацифистом – то есть был против насилия. Он видел, чтo наделала Первая мировая война, и сама мысль о бомбе приводила его в ужас.

– Сейчас речь не просто о войне. А об уничтожении всего живого, – настаивал Лео.

– Я не могу написать такое письмо, – ответил Альберт.

– А я могу, – заявил его друг.

Решено. Силард составил письмо, а Эйнштейн подписал его и отправил президенту США Франклину Делано Рузвельту.

Ознакомившись с письмом, президент уже через два дня решил создать комиссию для изучения этого вопроса. А вскоре началась Вторая мировая война.

Несколько коллег Эйнштейна тайно отправились в поселение Лос-Аламос в штате Нью-Мексико, где начали работу над строго засекреченным проектом по созданию атомной бомбы, известным как Манхэттенский проект.

Эйнштейна, учёного, подавшего эту идею, к работе не привлекли. Может быть, потому, что он был пацифистом. А может, потому, что он не верил в Бога и не мог оправдать никакими высшими причинами создание бомбы, способной принести такой ущерб. Его не пригласили, потому что понимали: он бы ни за что не согласился.

Альберта Розель,