Шрифт:
— Сэр, в этом помещении совершенно безопасно вести любые беседы с адвокатами и духовниками. Беседы не записываются и не отслеживаются камерами. Но вы ни при каких условиях не должны прикасаться к узнице.
Он указал набольшую кнопку на стене:
— Когда закончите или если вам что-то понадобится, просто позвоните.
— Позвоню, — ответил Изекьель, и охранники покинули комнату, заперев за собой дверь.
Теперь, когда они остались одни, Мария заговорила.
— Святой отец, я очень виновата. Пожалуйста, про… — она не успела договорить — Изекьель приложил палец к губам. Обойдя стол, он остановился возле нее. И долгое время стоял так, просто глядя на нее. Она хотела спросить, что не так, но сдержала себя, почувствовав, что он сам хочет что-то ей сказать.
И вдруг она увидела у него на щеках слезы. И было видно, что он и не пытается сдержать их. Святой отец плакал!
Прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он вдруг опустился перед нею на колени и склонил голову. И когда в конце концов заговорил, то так тихо, что она ничего не разобрала.
Тогда он чуть повысил голос и повторил свои слова. Но она не поняла его.
— Да будешь ты спасена, — произнес святой отец еще раз.
Она нахмурилась:
— Что вы хотите этим сказать?
Все еще стоя на коленях и не глядя на нее, Изекьель продолжил:
— Доктор Картер нашел для нас то, что искал сам…
— Что же? — подтолкнула она.
— Он нашел человека с генами мессии. Того человека, который родился, когда Священный огонь вспыхнул белым светом. Того человека, который еще ребенком имел дар целителя.
Тут Изекьель поднял голову, и их глаза встретились.
— Этот человек — ты, Мария. Ты — наш новый мессия. Ты — избранная.
Она на секунду замерла, глядя ему в глаза. Ее мозг был не в состоянии переварить услышанное. Это был даже не шок, больше: ей казалось, что отец Изекьель говорит вовсе не о ней, а о ком-то постороннем.
Разве такое возможно?! Разве это может быть правдой?!
Несмотря на невероятность того, что она услышала, какой-то частью сознания, мельчайшей частью, запрятанной глубоко-глубоко, она все же ни на секунду не усомнилась в этом откровении. «Ты же всегда догадывалась, что ты — избранная, — казалось, твердила ей эта частица сознания, — а теперь знаешь это наверняка».
— Да будешь ты спасена, — повторил Изекьель.
Мария поколебалась лишь долю секунды, прежде чем ответить:
— Дабы я могла спасти праведных.
Изекьель поднялся с колен и сел на свой стул.
— Теперь ты знаешь свое предназначение, и мне нужно многое тебе сказать. Нам многое необходимо сделать.
Какое счастье! Она снова чувствует любовь святого отца. Все еще едва веря в то, что все так резко переменилось, Мария улыбнулась, наклонилась вперед, насколько позволяла цепь от наручников, и стала внимательно слушать, что говорил ей Изекьель.
Следующую ночь Мария почти не спала. Ее отчаяние отступило. Исчезла и ее стоическая решимость принять неизбежное, смириться. Она обдумывала то, что сообщил ей отец Изекьель, и вспоминала. Вспоминала события своего детства.
Значит, все было правдой? Действительно происходило? Отец Изекьель напомнил ей о многом. О том, что она уже давно привыкла считать нелепыми фантазиями несчастного ребенка.
Она раскрыла глаза и устремила взгляд в тюремный мрак, пытаясь до мельчайших деталей вспомнить то, что она старалась забыть — что заставляли ее забыть. Отчетливее всего она помнила тот страх и ту усталость, которые охватили ее, когда она тормошила девочек на земле — они упали с невероятной высоты, с приютской башни, куда им под страхом наказания влезать было запрещено. Она пыталась заставить их неподвижные тела пошевелиться. Она и сейчас, на тюремной койке, всем телом ощутила ту же тупую боль, полную обессиленность, какие чувствовала, прикасаясь к каждому неподвижному телу, и чудовищную усталость потом, когда к несчастным, окровавленным вернулись признаки жизни. Но больше всего ей запомнилось то чувство огромного облегчения, когда девочки вдруг как ни в чем не бывало стали подниматься с земли и отряхиваться. Все это было, было! Это не плод ее воображения! Не дерзкая выдумка, как ей внушали.
Туман, застилавший прошлое и ее собственный отказ от него, отречение, постепенно рассеивался, освещенный откровением отца Изекьеля о ее предназначении, оставляя на поверхности сознания не искаженные временем образы и чувства.
Изекьель рассказал ей и о своем визите в лабораторию доктора Картера, и о том, как этот ученый обнаружил ее геном. Он также информировал ее, что Гоморру уже пустили по следу ученого и всей его группы. Она возразила было, что хотела бы покончить с Картером сама, но святой отец лишь неопределенно пожал плечами. Еще он сказал, что Внутренний круг так и не пришел к решению, каким образом они могут вытащить ее отсюда. А у нее оставалось всего двенадцать дней.
Мысль о неотвратимой казни заставила ее подумать о собственных способностях и наполнила ощущением власти над происходящим. Она вновь контролирует ситуацию! Радость от этого была сильнее того чувства справедливости и праведности деяния, которое наполняло ее всякий раз в предвкушении убийства. История об искусанной пчелами девочке и вовсе ее взбудоражила, и не только потому, что она живо ее вспомнила, но еще и потому, что подсказала ей идею, от которой она затрепетала в возбуждении.
Сохранила ли она эту свою способность исцелять? Она задумалась. Был ли момент, чтобы она сознательно подавила в себе эти способности? Она такого момента не помнит. Все, что ей вспоминалось, — это страх и отчаяние от того, что ее все время наказывали за «небылицы». Но страх наказания вовсе не отказ! Значит, если позволить этим способностям вернуться, она тут же обретет их вновь.