Шрифт:
— Вам известно, где она сейчас?
Поскольку Клеменца явно не имела ни малейшего понятия о нынешних злоключениях Марии, он решил не сообщать ей подробностей.
— Да, — односложно ответил он.
— Когда-нибудь я поеду просить у нее прощения.
Том помолчал, разглядывая сидящую перед ним женщину. Даже если она «не в себе», что могло заставить ее рассказывать совершенно незнакомому человеку все эти фантастические истории, если это не было чистой правдой? Он ведь даже не говорил ей, что хотел узнать, могла Мария исцелять или нет!
— А каким образом, по-вашему, Мария исцеляла людей?
— Не знаю.
— Но что-то вы по этому поводу думаете?
Она снова пожала плечами:
— Я не врач, я теперь даже и не монахиня, но об этом думала все последние двадцать лет и пришла к простому заключению. Думаю, у Марии был дар — от Бога. Дар, которым она могла поделиться с другими. Это выглядело так, словно она несла в себе исцеление, здоровье и могла делиться им с другими, вроде как заражать их здоровьем.
Том улыбнулся.
— Очень глупо звучит? — спросила она.
— Только не для меня. Совсем не глупо. Но почему вы все время говорите в прошедшем времени? Вы сказали, что у нее был дар.
Мать Клеменца грустно улыбнулась и налила ему еще вина.
— Думаю, это потому, что я всегда наказывала ее за то, что она плела все эти небылицы о том, что она якобы сделала. Насколько мне известно, после этих пчелиных укусов она ни разу никого ни от чего не вылечила. Сомневаюсь, что она вообще помнит о том, что когда-то могла это делать.
Той же ночью. Северный Бостон
Той ночью Боб Кук вдруг дернулся во сне. Ему снилось, что он не в Бостоне, а в Калифорнии и занимается серфингом на огромных волнах. Он любил свою профессию, свою науку, работу с великим Томом Картером, но какой бы изумительной и важной эта работа ни была, бывали моменты, когда он жалел, что не может все это бросить и отправиться гонять по волнам.
Его разбудил какой-то шум. Как раз тогда, когда он намеревался взлететь на очередной пологий гребень. Да-да, думал он в полусонном забытьи, вот наступит август, и он отправится туда, встретится со всей своей бандой. Может, за девочками приударит…
Неясный шум послышался вновь.
Кто-то возится внизу? Звук доносился вроде из кухни. Но вдруг шум прекратился, так же внезапно, как и возник.
— Эй, Дона, ты слышала? — прошептал он женщине, спавшей рядом.
— Что? — сонно спросила та, придвигаясь к нему и прижимая свою аккуратную попку к его паху.
— Кажется, какой-то шум…
Она потерлась о него попкой и протянула руку назад, ухватившись за его напрягшийся пенис.
— Ничего я не слышала, — пробормотала она. — Но вот кое-что точно чувствую.
— Ничего особенного, наверное, — сказал он, наслаждаясь горячими прикосновениями ее руки.
— Не бери в голову, — посоветовала она, еще ближе притягивая его к себе. — То, что я ощущаю, достаточно особенное.
— Да я про шум, — засмеялся он.
— Шум? — глубоко дыша, переспросила она. — Вот если ты пустишь эту штуку в дело, как и полагается, тогда я тебе такой шум устрою!
Он закрыл глаза, а она помогла ему войти в нее, а потом он задвигал бедрами, приспосабливаясь к заданному ею ритму. О’кей, это просто здорово, признался он себе, позволив ей повернуть себя на спину и взгромоздиться сверху, опустив груди ему на лицо. Есть на свете кое-что получше, чем наука и серфинг.
Полчаса спустя они уже спали, тесно обнявшись. Может быть, если бы они бодрствовали минут на десять дольше, они бы почувствовали запах газа, вытекающего из аккуратно перерезанного шланга в кухне внизу. И успели бы разобрать стоящий рядом простенький запал, умело сооруженный из спички, полоски шлифовальной бумаги и пружины.
Следующее утро. Чарлстаун
Нора Лутц положила на поднос последний кусочек тоста, рядом с шотландским джемом, который так любила ее мать. Потом налила в чашку чаю — сначала, естественно, молоко; мать пила чай только так с тех пор, как в 1978 году съездила в Англию. Потом поставила на поднос тарелку хлопьев с отрубями и небольшой кувшинчик с холодным молоком — он как раз уместился в свободном уголке. Теперь поднос с завтраком сервирован именно так, как матери больше всего нравится, и Нора, выйдя из кухни на первом этаже своей двухэтажной квартиры в Чарлстауне и обойдя двух кошек, стала подниматься с ним наверх, по истоптанным ступеням лестницы, в комнату матери.
Было время, когда она прямо-таки ненавидела мать со всеми ее болячками. Но это было много лет назад, когда ей едва стукнуло тридцать. Когда она считала, что приносит себя в жертву. Теперь, когда ей сорок пять, вся ее настоящая жизнь отдана «Джиниус». То, что она попала в состав группы, работающей над проектом «Кана», стало для нее настоящим подарком; проект был такой значительный и важный, что поглотил ее целиком. И не имело никакого значения, что ее мать не понимала и не могла оценить то, чем она занималась. Картер и все остальные высоко ценили ее вклад, а как раз это-то и было для нее важнее всего. Проект «Кана» и то, что он обещал, были для нее бегством от вызванных клаустрофобией безумных требований и эмоционального шантажа матери, которую она нежно любила, но нередко желала, чтобы та поскорее отошла в мир иной.