Шрифт:
Моё горло сжимается, меня тошнит, и слёзы наворачиваются на глаза. Я моргаю, чтобы их прогнать, чувствуя вину за то, что плачу, когда другие люди здесь сохраняют самообладание.
Для меня Оливер был человеком, которого я встречала в коридорах, коллегой, глотком свежего воздуха, причиной моего успеха — но, что более важно, человеком, которым я восхищалась. Что бы ни говорила его криминальная история, для меня его репутация была чиста.
— Ты в порядке? — спрашивает Энди, его голос тихо разносится под зонтом, по которому хлещет дождь.
Я киваю, глядя в землю под ногами. Дождь настолько силён, что грязь начинает просачиваться в траву.
Гарри тяжело это переживает. Он наблюдает за церемонией. Где-то. Здесь сотни людей, пришедших отдать дань уважения, и мне кажется, он ускользнул, чтобы побыть наедине. Мне так хочется утешить его, но я понимаю, почему он хочет побыть один.
Церемония заканчивается, и наша группа, связанная с «Кругом», оставляет семью, чтобы они попрощались. Семья Оливера попросила провести поминки только для ближайших родственников, поскольку это было его главной любовью, поэтому остальные из нас выпивают в его честь в штаб-квартире.
В течение часа мы сидим в одной из гостиных, большой кофейный столик в центре уставлен бокалами для вина и бутылками пива. Пистолет Оливера занимает почётное место в центре, рядом с его фотографией. Я вглядываюсь в снимок, пытаясь запечатлеть его черты в своей памяти.
Я видела его всего несколько недель назад.
Я видела его утром перед смертью.
О боже, я сказала ему быть осторожным.
Я сказала ему быть осторожным, а он не был.
Теперь… Теперь он…
Я качаю головой, отказываясь принимать правду. Поппи сидит рядом со мной, её нога нервно подпрыгивает, привлекая моё внимание. Это первый раз, когда я благодарна за её близость. Она делает дрожащий глоток из своего бокала, её взгляд устремлён в пустоту.
— Помнишь, когда он только присоединился, — спрашивает Техногик Дэн, отклеивая этикетку с бутылки пива, — и приносил с собой обеды, потому что ненавидел идею тратить деньги?
— И его жена резала сэндвичи треугольниками, — говорит девушка, и её голос срывается.
Комнату наполняет тишина.
Энди поднимает голос.
— Он не заслужил этого. Это мог быть любой из нас. — Он смотрит в глаза каждому в комнате, но я чувствую это особенно остро. — Его кровная семья сейчас вместе, но его вторая семья здесь.
Поппи поднимает бокал, вытирая слезу щекой о плечо.
— За Оливера.
— За Оливера, — эхом отзывается комната.
Я делаю глоток из своего бокала, и мой взгляд падает на Гарри. Он сидит на одном из диванов напротив меня, повторяя слова беззвучным шёпотом, слишком тихо, чтобы кто-то услышал. Он проводит пальцами по краю бутылки, явно погружённый в свои мысли. Затем, выдохнув, он ставит бутылку на стол перед собой, встаёт с дивана и выходит из комнаты.
Энди перехватывает мой взгляд и слегка кивает, давая понять, что мне стоит последовать за ним.
Когда люди начинают обсуждать любимые ограбления с Оливером и всё, что он внёс в команду, я прошу прощения и выхожу в туалет, следуя за Гарри.
— Гарри? — шепчу я, оглядываясь.
Я проверяю ближайшие комнаты, заглядываю в столовую и прохожу мимо бильярдной — безуспешно. Дом кажется пугающе тихим и безжизненным, лишённым души внутри. Когда я выхожу в коридор, холодный порыв ветра ударяет меня из приоткрытых дверей веранды, ведущих на террасу.
Медленно подходя к двери, я чувствую присутствие Гарри прежде, чем вижу его. Дождь стучит по крыше над его головой и эхом разносится по небольшому пространству. Нет сомнений, что в лагере царит мрачное настроение, но это кажется другим. Гарри выглядит полностью отстранённым, почти так, будто у него есть что-то ещё на уме. И я знаю, что лучше оставлять людей наедине с их чувством вины, особенно с горем.
Его взгляд поднимается и встречается с моим, когда мои шаги разносятся по холодной плитке террасы. Он задерживает взгляд на мгновение, затягиваясь сигаретой. В его глазах отстранённый взгляд, когда он снова обращает внимание на сад перед нами. То, что когда-то было яркими цветами и пышной зеленью, теперь промокло под ливнем, уныло и безжизненно.
— Ты в порядке?
— Не особенно.
— Что-то тебя беспокоит, — осторожно говорю я. — Я вижу.
Сигарета в его рту дёргается от лёгкого движения губ.
— Я на похоронах. Что бы меня не беспокоило? — Он затягивается ещё раз, прежде чем решает, что закончил. Он тушит окурок в стеклянной пепельнице слева от себя.
Я делаю шаг вперёд, и моя рука ложится на его бицепс, поглаживая его пиджак. Он не отталкивает меня, но я чувствую, как его тело напрягается.
— Ты можешь поговорить со мной, — шепчу я.
Он так сильно вдавливает сигарету в пепельницу, что она рассыпается между пальцами, но он продолжает играть с крошками, даже когда они превратились в пыль.