Она улыбнулась.

— Недели не прошло, как ты пришла, а «холмовой кухней» на улицах торгуют. Что-то дальше будет, а?

Щипцы легли поверх плашек, обжали пропущенные через печать шнуры. Эйлет рассмотрела получившуюся печать. Булла была ещё тёплой, и может, оттого не такой противной как заготовка. Знакомый лик Богородицы и титул Августины на лицевой стороне. На обратной — фигурки разного роста. Император Ираклия и его соправители. Маленькие, схематичные, не слишком отличающиеся друг от друга. Не люди, государственные символы и функции. Выделялся разве сам Ираклий, достаточно большой, чтобы рассмотреть усы и бороду. Остальные были просто выстроены по размеру — не реальному росту, а по власти и влиянию. Старший сын от первой жены почти по плечо старшему правителю, старший от второй — на голову ниже.

— А мамы нет совсем, — пожаловалась Августина. — А когда-то даже на монетах печатали.

— А ты где? — спросила Эйлет.

Августина показала.

Маленькая, схематичная фигурка у правого краешка изображения.

Вторая такая же слева — её сестра. Левая сторона менее почётна, а та моложе.

Рассматривая маленький свинцовый кружок буллы, она вспомнила старые оттиски из коллекции Эрмитажа. Вот Юстиниан с Феодорой, например, разделили образы власти: ему — крылатую Викторию, ей — благословляющего Христа. Ираклий, её отец пытался навязать семье один символ на всех и фальшивое единство — возможно, в этом была его ошибка. Семья и получилась похожей на зажатые в тесный кружок оттиски: пихались, вышвыривая друг друга с печати и сживая с белого света…

Клотен Гулидиен, посмотрел на буллу, стискивающую горловину мешка с золотом. Вздохнул.

— Хотел отдать казначею. Но с такой печатью…

Без особого напряжения поднял массивную столешницу, закинул мешок в стол. Злато глухо стукнуло об обитые войлоком дубовые стенки. Похлопал по маленькому, но тяжёлому мешку ладонью, пальцы на миг задержались на булле. Стало ясно: присмотрит лично. И то, что главный дар — не беспроцентные деньги на год, а оттиск на свинце — тоже.

Немайн бы задержалась и поболтала с Екатериной, но времени до обедни оставалось всего ничего, а аргентария она должна была всё-таки посетить лично, пусть и вторым после правителя. Досточтимый Данхэм получил мешочек, запечатанный воском — зато к нему прилагался небольшой горшок.

— Вот, — сказала Немайн. — Нашла, чего не ждала. Должно пригодиться.

Он повертел горшок в руках, пытаясь угадать содержимое по весу.

— Что там?

— Не знаю точно. Надеюсь, не ошиблась и это вам пригодится.

Ушла, даже ухом не дёрнула.

Вскрывать времени не было: обедня была уже на носу.

Остальные, кому что-то и для чего-то причиталось, должны были получить своё не из собственных рук сиды. Для чего-то же есть развитая почтовая служба? Давид проследит, чтобы всё было сделано верно.

Сотня номисм назначена в казну центурии. Как раз примерно накопления благородного, но молодого центуриона.

Сообразный взнос отправится и в казну коллегии механиков.

— Сборы в путешествие слишком напоминают подготовку завещания, — ворчала Немайн, продолжая составлять списки: кому и что причитается после её отъезда.

— В случае с моряками это даже не шутка, — откликнулась Эйлет. — И всё равно, я хотела бы поехать с вами. Посмотреть страну глазами, а не по отчётам. Понять, чему я служу и на что опираюсь. А ещё это интересно.

— А отец отпустит?

Эйлет вдруг приободрилась.

— А знаешь… может! В любом случае, не попрошу, не узнаю.

В глазах у неё сверкали проказливые ангелочки.

Куда и подевалась тихая и очень послушная девушка, которую Немайн успела застать в первые дни? Ну да с кем поведёшься…

Может, туда же, куда исчезли скромный пояс и простая перевязь Немайн: спрятались под грузом новенькой сверкающей бронзы. На этот раз Немайн подготовила перевязь под «позднее» ношение спаты на левом боку. Приделать к шлему плюмаж времени не хватило.

С развитым козырьком и мощным продольным гребнем, шлем Немайн напоминал и совсем древний шлем времён Юлиев-Клавдиев, и более поздний тип с гребнем, а развитые височные пластины и назатыльник выдавали сходство с наилучшими по защите из поздних кавалерийских шлемов империи. Бургиньот смотрелся вовсе не как продукт заморских стран или далёкой эпохи, но как квинтэссенция имперского оружейного опыта, воплощённая в неожиданно изящную и удобную в ношении вещь, не требующую даже подшлемника, настолько хороша была амортизирующая подкладка. А ещё длинный козырёк слегка маскировал огромные глаза. Стоило сиде прижать длинные подвижные уши — отличить её от обычной невысокой, но весьма воинственной девицы, становилось невозможно.

Пожалуй, шлем послужил своего рода завершением: Немайн ощутила, что готова идти в церковь. Ей ведь не «отстоять службу, оттосковать проповедь, схватить причастие и убежать», как знакомый батюшка, бывало, описывал поведение прихожан. Ей предстоит воссоединиться с Тови. Несмотря на всего одну ночь разлуки, по своему мечу сида успела соскучиться. В коридоре уже ожидала Анна. У выхода из дома, под скрип дверей, присоединился достопочтенный Давид со всем семейством. Кто бы сомневался, что они не пропустят эту службу и возможность явиться вместе с виновницей торжества! И сколько бы Немайн ни осознавала, что начальнику дорог политически выгодно сопроводить её в качестве почётного эскорта, с ним и его семьёй рядом она почувствовала себя уверенней. Немайн даже легко вернула улыбку его второй дочери, подмигнула впервые присоединившемуся к подобной процессии Кейру. Когда Анна одними глазами указала на примкнувшего к процессии русоволосого мужчину, ведущего за руки двух девочек, лет двенадцати и четырнадцати, стало вовсе спокойно и чуточку радостно.